Страница 59 из 79
— Знаете, что самое обидное во всей этой вашей идеальной, просчитанной системе? — бросила я ему в спину, уже на пороге. Голос мой звучал странно спокойно. — Что в ней вы сами стали её самым ненадёжным, самым иррациональным звеном. Потому что даже ваш безупречный расчёт не смог учесть простую человеческую реакцию. На потерю доверия. На предательство. На чувство, что тебя использовали, как расходный материал. Желаю вам, лорд д’Амори, чтобы ваши трубы никогда не давали течи. Чтобы ваши кристаллы не трескались. Чтобы ваши сети не рвались под давлением. А то, когда это случится — а это случится, всё ломается рано или поздно — чинить будет некому. Потому что вы всех, кто умел думать, либо купили, либо сломали, либо объявили врагами. Останутся только винтики. А винтики не чинят механизмы. Они в них просто есть.
Он не обернулся. Не дрогнул. Стоял, уперев руки в стол, склонив голову, будто изучая узоры на полированном дереве. Его спину в тёмном дублете можно было принять за статую. Меня вывели, и дверь в кабинет закрылась, отсекая последний вид на него.
Старые покои встретили меня не просто сыростью — они встретили меня памятью. Именно здесь, в этой самой комнате, я провела свою первую ночь в башне, дрожа от холода и непонимания. Тогда здесь пахло ещё и надеждой, пусть и глупой. Теперь пахло только тюрьмой. Одно узкое, зарешечённое окно под самым потолком пропускало скупые лучи закатного света, которые падали на каменный пол косыми, пыльными столбами. Кровать с жидким, просевшим посередине тюфяком. Грубый деревянный стол и табурет. Ни книг, ни бумаг, ни лумошки. Даже свечу не оставили — видимо, сочли потенциальным оружием или средством поджога.
Я села на край кровати, и пружины жалобно заскрипели. Дрожь, сдерживаемая всё время в кабинете, наконец вырвалась наружу, охватив меня целиком. Я обхватила себя руками, но согреться не получалось. Холод шёл изнутри. В ушах стоял гул — эхо его слов, эхо моего крика, эхо того ледяного, чистого звона колокольчика. «Слабость». «Опасный дефект». «Инструмент». Слова крутились в голове, как острые осколки, раня каждый раз по-новому.
Снаружи послышались мерные, неспешные шаги. Часовой. Не просто у двери — я слышала, как он прошёл туда-сюда по коридору, потом остановился, поскрёб сапогом о камень. Меня охраняли по-настоящему. Я была не гостьей, не задержанной для выяснения — пленницей. В голове автоматически, против воли, начали прокручиваться варианты побега: окно (решётка, да и высота), дверь (крепкий дуб, железная задвижка снаружи, часовой), подкоп (каменный пол, никаких инструментов). Каждый мысленный план упирался в голые стены и его непробиваемую волю. Гильом знал, где я. Но что он мог сделать против лорда д’Амори в его собственной цитадели? Поднять бунт? Смешно.
Сумерки сгущались, превращая комнату в подобие каменного мешка. Я сидела в темноте, и вдруг меня осенило: а что, если это и есть его план? Не казнь, не рудники. Просто… забыть. Оставить здесь гнить, как забывают сломанный прибор в чулане, пока он не покроется пылью и не рассыплется. Это было бы похоже на него. Рационально, без лишних затрат энергии и внимания.
Вдруг скрипнула дверь. Резкий звук железа по железу — снимали засов. На пороге, залитая светом факела из коридора, стояла экономка Берта. В руках она держала простой деревянный поднос. На нём — миска какой-то мутной похлёбки, ломоть чёрствого хлеба и глиняный кувшин с водой. Её лицо, обычно выражавшее лишь суровую практичность, сейчас было совершенно невыразительным, как запертый сундук.
— Ужин, — коротко бросила она, переступив порог и поставив поднос на стол с таким стуком, что похлёбка расплескалась.
— Берта… — сорвалось у меня само собой. Голос звучал сипло от недавних криков.
Она резко подняла руку, останавливая меня. Не поворачивая головы, кивнула в сторону коридора, где маячила тень часового.
— Никаких разговоров. Строжайший приказ, — произнесла она громко, чётко, для протокола. Но её глаза, маленькие и острые, как у птицы, метнулись на меня. Они быстро скользнули по моему лицу, по грязному, помятому платью, по рукам, всё ещё сжатым в кулаки. И в них промелькнуло что-то неуловимое. Не жалость. Скорее… оценка. Как мастер оценивает повреждённый, но ценный инструмент.
Она повернулась, чтобы уйти, её твёрдые каблуки отчётливо стучали по камню. Но на самом пороге, спиной ко мне и к часовому, она сделала странное движение. Быстрое, почти незаметное — рука юркнула в карман передника и выбросила что-то маленькое и тёмное прямо на тюфяк, в полуметре от меня. Потом вышла. Дверь захлопнулась, и снова послышался скрежет засова.
Я ждала, пока шаги не затихли вдали. Потом медленно потянулась к тому месту. Под пальцами оказался засохший, сморщенный лепесток пламецвета — ярко-оранжевый, почти красный, даже в темноте сохранивший следы былого огня. Тот самый, что когда-то плавал в моей чашке с чаем после первой успешной починки дворцового фонтана. Его молчаливый знак одобрения от самой неприступной женщины в башне. И рядом с лепестком — крошечный, остро заточенный с одной стороны обломок кремня. Не нож. Не оружие. Инструмент. Для добывания искры. Или для чего-то ещё.
Я сжала оба предмета в кулаке, чувствуя, как шершавые края кремня впиваются в ладонь. Глупый, рискованный, детский по сути жест солидарности от суровой женщины, которая видела в этих стенах всё. Это не давало свободы. Не открывало дверей. Но давало крошечную, твёрдую точку опоры в этом рушащемся мире. Я не одна. В этой каменной громадине, выстроенной на контроле и расчёте, ещё оставались щели. Трещины, куда не проникал его всевидящий, холодный разум. Живые, тёплые, непросчитанные трещины.
Ночь опустилась окончательно. Из-за решётки окна пробивался лишь тусклый, неровный свет уличного пламевика где-то в переулке. Он мигал, будто ему тоже было не по себе. Я прислушалась, прижавшись ухом к холодной стене. Город жил своей ночной, скрытой жизнью — где-то далеко, за стенами башни, слышались обрывки пьяной песни, отдалённое ржание лошади, смутный, убаюкивающий гул голосов и повозок. Мой город. Который он так яростно, так безумно хотел спасти, даже если для этого нужно было сломать ему хребет и надеть на него смирительную рубашку из труб и кристаллов.