Страница 58 из 79
— Я хотел порядка, — проговорил он, и голос его сник, стал почти исповедальным. — А ты принесла с собой только хаос. С самого первого дня, когда ты устроила потоп в прачечной, считая ступеньки и глядя на мир, как на сломанный механизм, который можно починить парой простых движений. И я, как последний дурак, думал, что могу этим управлять. Что могу использовать этот хаотичный ум, не затрагивая всего остального. Не… не вызывая цепной реакции в системах, которые должны оставаться стабильными.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Это было хуже любой ярости. Это было признание поражения. Его поражения. И моей вины в чём-то, чего я до конца не понимала.
— Чего вы хотели от «всего остального»? — вырвалось у меня, и голос задрожал. — Молчаливого согласия? Чтобы я восхищалась вашим гениальным планом порабощения под соусом благоденствия? Вы целовали меня, Каэлен! В темноте, под землёй, когда мы оба думали, что умрём! Это что, тоже был расчёт? Метод контроля над «непредсказуемой переменной»? Успокоить перед тем, как выбросить?
Он резко обернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло такое отчаяние и гнев, что я отшатнулась, наткнувшись на край стола.
— Нет! Чёрт возьми, нет! — его голос сорвался на крик, грубый и рваный. — Это была ошибка! Слабость! Миг, когда я забыл, кто ты! И кто я! И ты должна была это забыть! Стереть, как случайный сбой! А вместо этого ты полезла в мои бумаги, как вор! Ты решила играть в благородство с теми, кто разорвал бы город на части, если бы дали им хоть толику моей власти! Ты думаешь, Гильом лучше? Он просто слабее и старее! Его принципы погребут этот город в дерьме и тине за десять лет!
— Я не играю! — закричала я в ответ, и слёзы наконец потекли по щекам, горячие от злости и бессилия. — Я пыталась исправить то, что сломала, сама того не желая! Я дала вам инструмент, а вы направили его на людей! Вы думаете, я не видела, как вы смотрите на эти чертежи? Как вы проводите пальцем по линиям труб и магистралей, будто это живые артерии? Вы любите этот город! Я видела это! Но любите, как сумасшедший часовщик — готовы разломать всё к чёрту, только чтобы собрать по-своему, «идеально», не оставив права на скрип, на люфт, на самостоятельность!
Он замер. Дыхание его стало прерывистым. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то сломанное, какая-то трещина в гранитной уверенности.
— И что с того? — прошептал он, но это уже не было вопросом. Это было констатацией. — Да, люблю. И да, сломаю всё, что угрожает ему. Включая тебя. Ты думала, после твоих выходок с ванной и ночного побега я стану с тобой нянчиться, объяснять тонкости высокой политики? Ты предала меня, Алесса. В профессиональном смысле. В самом базовом, на котором всё держалось. Ты использовала мой доступ, моё… доверие к твоему уму, чтобы ударить в спину. В спину того, кто тебя вытащил из грязи.
От этого «доверие к твоему уму» мне стало физически больно. Острее, чем если бы он ударил меня по лицу. Потому что это была правда. Голая, неприкрытая, лишённая даже намёка на что-то большее.
— А вы разве не предали? — прошептала я, вытирая щёку тыльной стороной ладони. Грязь размазалась по коже. — Вы купили мой ум, как вы сказали. Но вы… вы давали точить мой карандаш, когда я ломала грифель. Накрывали своим плащом, когда я засыпала над чертежами. Слушали мои бредни о звёздах, которые вы никогда не видели. Вы создали иллюзию, что я что-то значу. Больше, чем инструмент. А потом так легко, так буднично отправили людей обыскать мою комнату, как ищут запрещённый прибор или краденый кристалл. Какая разница между вами и Торгеном? Только в масштабах цинизма и в длине рукава, в который вы готовы засучить!
Мы замолчали, тяжело дыша, как два раненых зверя в клетке. Воздух был наэлектризован болью, обманутыми ожиданиями и страшной усталостью от этой битвы, где не было победителей. Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было чистой ярости. Было что-то вроде… изумления. Как будто он впервые увидел не дикарку, не консультанта, а что-то третье, чего не мог классифицировать.
— Разница, — проговорил он наконец, и его голос был хриплым от напряжения, — в том, что Торгену на тебя плевать. А мне… — он запнулся, сжав кулаки так, что пальцы побелели. — Мне твоя наивная, упрямая вера в то, что всё можно починить, не сломав, стоила месяцев работы. Поставила под удар всё, что я строил годами. Ты не просто инструмент, вышедший из строя. Ты саботажник. И саботажников, Алесса, не чинят. Их изолируют. Чтобы они не сломали всё остальное.
Это было окончательно. Приговор. Его логика была железной, как всегда. И так же чудовищной. Я почувствовала, как последняя надежда, та самая, что теплилась где-то в глубине, несмотря ни на что, гаснет. Как пламевик без подпитки.
Он резко повернулся к столу, словно не в силах больше смотреть на меня. Его рука потянулась к маленькому серебряному колокольчику — тому самому, что всегда стоял наготове. Звук, когда он ударил по нему пальцем, был тихим, чистым и абсолютно конечным. Как последний щелчок в сложном механизме, запускающем необратимый процесс.
— Консультант Воронцова более не состоит у меня на службе, — проговорил он в пространство кабинета, голос снова стал деревянным, лишённым каких-либо оттенков. — Она обвиняется в похищении государственных секретов, относящихся к безопасности города. До полного выяснения обстоятельств и суда Совета Магических Гильдий она содержится под стражей в старых покоях на первом этаже. Без доступа к архивам, чертежам, письменным принадлежностям. Без права принимать посетителей. Часовые — постоянные. Всё ясно?
Дверь открылась немедленно, как будто стражники не отходили от неё ни на шаг. Вошли те же двое. Их лица были бесстрастны, но я видела, как их взгляды скользнули по мне с любопытством, смешанным с брезгливостью. Предатель. Вор. Дикарка, которой дали слишком много воли.
Когда они взяли меня под локти, я не сопротивлялась. Не было сил. Не было смысла. Всё, что можно было сказать, уже вылилось в этот комнате и повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым маревом. Я позволила им развернуть меня к выходу.