Страница 56 из 79
— Для него правда, которую он не контролирует и не может использовать, — самый опасный вид кражи, — сказал Гильом просто, по-житейски. — Ладно. Рыдать над пролитым молоком поздно, да и некогда. Теперь главное — действовать быстрее него. Утром, как только откроются первые лавки, я пошлю весточки тем немногим, кому можно доверять до конца. Ты покажешь им свои чертежи и свою правду. А потом… потом посмотрим, хватит ли у нас духа, ума и просто наглости, чтобы противопоставить что-то его отлаженной машине. А сейчас, дитя, спи. Хоть пару часов. Ты в безопасности. Пока что. Здесь его люди не сунутся сходу.
Он указал на узкую, жёсткую лежанку в углу, заставленную свитками и металлическими заготовками. Я повалилась на неё, не снимая одежды и даже ботинок, чувствуя, как каменная плита под тонким тюфяком давит на рёбра. Лумошка вылезла из накидки, обнюхала новое, пропахшее металлом, маслом и пылью место, неодобрительно фыркнула, но всё же свернулась тёплым, успокаивающим клубком у меня в ногах, забравшись под полу накидки.
Глаза слипались, тело молило о забытьи, но сон, желанный и необходимый, не шёл. Перед глазами, как навязчивая, яркая картина, стояло его тёмное, слепое окно в башне. И его лицо, каким я видела его в последний раз при свете дня: холодное, сосредоточенное, абсолютно чуждое, отгороженное непроницаемой стеной расчёта.
Человек, который поцеловал меня в аду, чтобы наутро прислать стражников на обыск. Может, в его извращённой, вывернутой наизнанку логике это и была высшая форма заботы? Обезвредить угрозу, изолировать вышедший из-под контроля элемент системы, чтобы потом… чтобы потом что? Чтобы потом, когда всё уляжется, снова взять в руки и использовать? Я отогнала мысль, чувствуя, как от неё тошнит. Не было «потом». «Потом» сгорело в тот момент, когда Гавр протянул руку к моим бумагам. Было только «сейчас». И «завтра».
Я зажмурилась, пытаясь вытеснить образ, заменив его чистыми линиями чертежей, цифрами, схемами сетей, которые нужно было доработать. Впереди была борьба. Не за него, не с ним — за город, за его душу, которую он хотел заменить холодным, идеально работающим, но бездушным механизмом. И это было единственное, что теперь имело значение, что придавало смысл этому побегу, этому страху, этой усталости.
Остальное — поцелуй в кромешной тьме, вкус крови и пепла, амулет в бархатной шкатулке, призрачное доверие ночных разговоров и настоящее, жгучее предательство утра — было сброшено в чёрную, зияющую шахту парящей плиты вместе с моим несостоявшимся прошлым в Чёрной Башне. Впереди была только работа. И долг. И тихий, настойчивый, неумолимый шепот где-то в самой глубине, под всеми слоями страха, гнева и обиды: «Всё правильно. Иного выбора не было. И не будет. Теперь — только вперёд».