Страница 45 из 79
Я вскочила, игнорируя пронзительную боль в руках, схватила шкатулку и вышла в коридор. Он был пуст и мрачен. Старый дворецкий, Элрик, дремал на стуле у лестницы, его седая голова клонилась на грудь.
— Элрик! — мой голос прозвучал резко, сорвавшись. Он вздрогнул и чуть не упал, глаза заморгали от сна и испуга. — Верните это лорду. Сейчас же. Скажите… — я сделала усилие, чтобы говорить чётко, — скажите, что архивариус благодарит за внимание, но амулет не по чину. Ей платят монетами. За работу. И этого достаточно.
Я сунула ему шкатулку в руки. Он смотрел на неё, как на только что извлечённую из огня подкову, растерянно моргая, его старые пальцы обхватили полированное дерево.
— Девушка, но это дар… от самого… это же… — он заикался, бледнея.
— Верните! — выдохнула я, и в голосе прозвучала такая отчаянная, стальная твердость, что он попятился и, кивнув, как марионетка, засеменил по лестнице наверх, прижимая шкатулку к жилету, будто краденое.
Я вернулась в комнату, заперла дверь на засов и прислонилась к ней спиной, глотая рваный, неровный воздух. Сердце колотилось с бешеной частотой, будто я снова бежала по тому проклятому, трясущемуся туннелю, только теперь убегала от него, от его понимания, от его мира. Теперь ждать ответа. Какой он будет? Гнев? Равнодушие?
Он не заставил себя ждать. Минут через двадцать, может, полчаса — время в тягучей тишине текло странно — до меня донесся отдалённый, но ясный, хрустальный звук. Не стук, не звон — именно звон разбитого вдребезги хрусталя. Откуда-то сверху, из его кабинета или смежных покоев. Потом — тяжёлая, звенящая тишина, ещё более глубокая, чем была до этого. Он получил моё послание. И оно разбилось вместе с каким-то дорогим графином, вазой или тем хрустальным флаконом, что всегда стоял у него на столе с каким-то эликсиром. Звук был яростным, окончательным и бесконечно одиноким.
Весь день я провела в плену собственных мыслей, которые ходили по кругу, как белка в колесе. Берта приносила обед и ужин — простую похлёбку и хлеб. Я почти не притронулась, лишь отпивала воду. Лумошке, хитрой и настойчивой, удалось пролезть через щель в неплотно закрытой ставне. Она влетела в комнату, как пушистый снаряд, и сразу забралась ко мне на колени, уткнулась холодным носом в бинты и заурчала, и это тихое, вибрирующее урчание было единственным живым утешением в каменном мешке. Она принесла мне в зубах блестящую, оловянную пуговицу от ливреи — видимо, стащила у кого-то из слуг, решив, что мне нужен трофей. Я взяла её, этот дурацкий, бесполезный, но добытый с риском для себя подарок, и сжала в ладони, чувствуя, как гладкий металл впивается в кожу, оставляя отпечаток. Вот он, настоящий дар — дурацкий, искренний, от того, кто ничего не ждёт взамен.
К вечеру боль в руках утихла до тупого, фонового гудения. Решив рискнуть, я размотала бинты, чтобы проветрить ожоги. Кожа была ужасной на вид: красной, лоснящейся, покрытой жёлтыми волдырями и струпьями. Но пальцы сгибались. Суставы слушались. Я попыталась сымитировать движение, будто держу карандаш. Больно, но возможно. Я смогу держать карандаш. Смогу чертить. Это было главное, единственная нить, связывающая меня с моим «я». Всё остальное — его поцелуй, его амулет, его гнев — было ерундой, дымом, который нужно было развеять работой.
В сумерках, когда башня погрузилась в глубокую синеву, а в моей комнате стало совсем темно, в дверь снова постучали. На этот раз уверенно, твёрдо, но без спешки.
— Кто? — спросила я, не двигаясь с кровати, кутаясь в тонкое одеяло.
— Гильом. Можно, дитя? Или ты уже спишь в этом склепе?
Облегчение сладкой, тёплой волной разлилось по застывшей груди. Я чуть не побежала к двере, спотыкаясь в темноте, и откинула засов. Он вошел, пахнущий травами, древесным дымом и простой человеческой добротой, и, не говоря ни слова, осторожно обнял меня, избегая тронуть забинтованные руки.
— Ну и натворили вы дел, — вздохнул он, усаживаясь на табурет и достав из своей потертой сумки маленькую глиняную баночку с мазью. — Весь город говорит о том, как лорд д’Амори и его бесстрашная дикарка укротили бешеный поток ценой своих шкур. И о том, как советник Торген скрипит зубами в своей резиденции так, что, боюсь, эмаль посыплется. Держите руку, это моё, сам делал, поможет заживить без рубцов. Руки чертёжницы должны быть в порядке.
Он аккуратно, с умением, присущим только очень старым и опытным людям, нанёс прохладную, пахнущую мятой и чем-то горьковатым мазь на ожоги. Боль сразу отступила, сменившись приятным холодком.
— Он прислал мне амулет, — сказала я тихо, глядя, как его старческие, исчерченные тёмными жилами руки работают быстро и аккуратно. — Дорогой. Магический. В шкатулке из чёрного дерева.
Гильом, не останавливаясь, хмыкнул.
— Каэлен? Подарок? Это из разряда «снег в аду». Обычно он платит властью, возможностями или хорошо взвешенными угрозами. Вещи дарит врагам, чтобы подчеркнуть их зависимость.
— Я вернула. Через Элрика.
Старый маг замер на секунду, потом медленно, с пониманием кивнул, продолжая бинтовать свежей, мягкой тканью, которую принёс с собой.
— Понятно. Поступок, достойный истинной дочери гильдии ремесленников — не брать незаслуженных даров. И что он?
— Разбил что-то. Судя по звуку — хрусталь.
— Логично, — усмехнулся Гильом, и в его морщинистых глазах мелькнула тень грусти. — Он не умеет дарить. Не умеет просить. Не умеет говорить «прости» или «я был неправ». Он умеет покупать, командовать и контролировать. Вы ему показали, что есть вещи, которые не купишь, не прикажешь и не проконтролируешь. И это его бесит до белого каления. И, что куда важнее, пугает до дрожи в коленях, которую он, конечно, никому не покажет.
— Он меня поцеловал, — выдохнула я, и слова, наконец сказанные вслух другому человеку, повисли в воздухе комнаты, став вдруг более реальными и от этого ещё более болезненными.
Гильом не выглядел удивлённым. Он лишь внимательнее, по-отцовски посмотрел на меня, закончив перевязку.
— В пылу сражения. Когда стираются все условности, а остаётся только инстинкт и желание доказать, что ты жив. Это многое объясняет. И его последующие действия тоже. Он испугался не саботажа Торгена. Он испугался себя. Своей потери контроля над ситуацией и над собственными чувствами. А вы для него — живое, ходячее, вечно спорящее воплощение этого хаоса. Вы всё ломаете. Старые трубы, архивную систему, его планы. В том числе и его защитные стены. Для человека, который построил жизнь на контроле, нет ничего страшнее.