Страница 44 из 79
Глава 15
ПОСЛЕ ШТОРМА
Утро впилось в глаза холодным, безжалостным светом. Я проснулась не от криков или гуда — в башне стояла гробовая тишина, та особенная, густая тишина, что наступает после катастрофы, когда все слишком устали или слишком напуганы, чтобы шуметь. Проснулась от боли. Руки, замотанные в пропитанные мазью бинты, пылали, будто в них всё ещё был впившийся раскалённый кристалл. Каждое движение пальцев отзывалось тупой, ноющей волной до самого плеча. Я лежала, уставившись в знакомые трещины на потолке своей комнаты — не комнаты под крышей, а тех самых «старых покоев» на первом этаже, куда меня вернули после… после всего. После поцелуя. Воздух здесь пах по-другому: не пылью архивов и свечами, а сыростью камня, воском от дешёвых светильников и какой-то кислинкой забвения.
Мы почти не разговаривали, когда выбрались на поверхность. Он, бледный как смерть, но держащийся с железной выправкой, сразу отдал приказы: страже усилить наблюдение за коллекторами, магистрам Гильома начать расследование саботажа, лекарям — приготовить всё необходимое. Ко мне он обратился лишь один раз, сквозь зуба, не глядя в глаза: «С ней разобраться». И «разобрались» — два молчаливых слуги с пустыми, как у манекенов, лицами отвели меня сюда, а лекарь, бормоча что-то о «неслыханной глупости немага» и «благодарить богов, что жива», наложил повязки, не сказав ни слова доброты. Лумошку, которая попыталась пролезть в дверь, вежливо, но твёрдо выставили. Я осталась одна с болью, с гулом в ушах и со вкусом пепла и его губ на своих. Вкус, который теперь казался обманом, горькой насмешкой над моей доверчивостью.
Теперь этот вкус был похож на горькое лекарство. И на оскорбление. Я легкомысленно приняла взрыв адреналина и общее спасение за нечто большее. А он, Каэлен д’Амори, просто закрыл очередную аварийную ситуацию, в процессе использовав ближайший живой объект для сброса эмоционального напряжения. Инженерный подход, ничего личного.
Я села на кровати, и движение вызвало новый приступ жжения. Я зашипела, чувствуя, как слёзы предательски наворачиваются на глаза. От боли? Нет. От унижения. От стыда за собственную глупость. Он поцеловал меня в пылу сражения, на грани жизни и смерти, а потом… отступил. Заперся в своей башне из льда и приказов, как улитка в раковину. Я была ему снова не нужна. Инструмент, использованный по назначению и отложенный в сторону до следующей поломки. Только в этот раз инструмент получил травмы и дурацкие, никому не нужные чувства, которые теперь гноили душу хуже, чем ил — раны.
В дверь постучали. Не его шаги. Слишком робко, слишком нерешительно.
— Войдите, — хрипло сказала я, вытирая глаза рукавом — грубой тканью, которая больно тёрла кожу.
Вошел молодой паж, которого я раньше видела лишь мельком. Он нес поднос. Завтрак. Простая овсяная каша без масла, чёрствый хлеб, кувшин с водой. Никакого кофе, никакого мёда, никаких фруктов. Пища для слуг или… для провинившихся. Он поставил поднос на табурет, бросил на меня быстрый, полный неловкой жалости взгляд и ретировался, пятясь к двери, будто боясь, что я заражена чумой. Ещё одно оскорбление. Мне теперь жалеют слуги. Я из статуса «консультант» скатилась до положения «несчастная диковинка, которую господин приструнил».
Я не стала есть. Подошла к маленькому, замутнённому зеркалу над грубым каменным умывальником. Отражение было жалким: бледное, землистое лицо в синяках под глазами, растрёпанные волосы, спутанные после вчерашней борьбы, губы слегка опухшие, с тонкой трещинкой в углу. Я тронула их кончиком языка. Они всё ещё помнили давление его зубов, его отчаянную силу, тот миг, когда весь мир сузился до точки соприкосновения. Я с силой отвернулась, схватив кувшин и плеснув себе в лицо ледяной воды. Глупость. Романтические глупости искалеченной дуры, которая забыла, в каком мире живёт. Здесь нет места сантиментам. Здесь есть сделки, власть и полезность. А я свою полезность, видимо, исчерпала, раз он отправил меня в эту камеру.
Дверь снова открылась, на этот раз без стука. Вошла экономка Берта. В её натруженных, красных руках была не еда, а аккуратная, продолговатая шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева с тонкой серебряной инкрустацией по краям. Она поставила её на кровать рядом со мной с таким видом, будто клала на алтарь, скривив губы в неодобрительной, тугой складке.
— От лорда. — И, помолчав, добавила, глядя куда-то мне за спину: — Вам бы покой нужен был да руки беречь, а не безделушки эти. Добра они не приносят.
Она развернулась и ушла, тяжёло ступая, оставив меня наедине с этой вещью, которая лежала на грубом одеяле, как инопланетный артефакт.
Я долго смотрела на шкатулку. Потом осторожно, бинтованными, неповоротливыми ладонями, взяла её. Она была непривычно тяжёлой, холодной, дорогой на ощупь. Я нашла крошечную защёлку, нажала ногтем. Крышка открылась беззвучно, на идеальных петлях. Внутри, на тёмно-синем бархатном ложе, лежал амулет. Непростой, не для простолюдинки. Центр — крупный, идеально полированный синий камень, вроде сапфира, но светившийся изнутри слабым, холодным, самостоятельным сиянием, как кусочек полярной ночи. Вокруг — сложное, ажурное сплетение серебряных нитей, мастерски спаянных, образующих узор, похожий на схему защитных рун высшего порядка. Это была мощная, безумно дорогая вещь. Магический артефакт, который мог бы спасти жизнь своему владельцу. Подарок.
Именно. Подарок.
Не цветы. Не конфеты. Не «извини, я повёл себя как дурак». Не тёплое слово, не попытка объясниться. Магическая броня. Функциональный, практичный предмет. Чтобы в следующий раз, когда на тебя полетят камни, ты не лезла под них, а была защищена. Чтобы ценный актив не вышел из строя. Практично. Рационально. Безличный, как техническое задание. «Возьми инструмент для повышения твоей живучести, инвестирую в твою дальнейшую эксплуатацию». Меня вдруг затошнило. Горькая слюна наполнила рот. Я захлопнула шкатулку так резко, что щелчок прозвучал как хлопок, как выстрел в гробовой тишине комнаты.
Он всё понял. Он прекрасно знал, что я чувствовала в тот миг в туннеле, что прочитала в его поцелуе. И его ответом, его единственным ответом была… эта коробочка. Плата за услугу? Компенсация за риск? Премия ценному, но получившему травму сотруднику? Он выставлял наш поцелуй счёт-фактурой, а амулет был платёжным поручением. Самое ужасное, что с точки зрения его извращённой логики это был, наверное, жест невиданной щедрости и заботы.