Страница 43 из 79
Я вцепилась в него. Он обжёг пальцы, будто раскалённый докрасна металл, шипя и испуская зловещее синее свечение. Я вскрикнула от неожиданной, пронзительной боли, но не отпустила. Сзади, сквозь оглушительный рёв, я слышала его хриплый, надрывный голос, он что-то выкрикивал, заклинание или просто ругательство, поддерживая тонкий, хрупкий канал для отвода энергии. Я собрала всю волю, все силы, всю злость на Торгена, весь страх за Каэлена и эти проклятые трубы. «Раз, два, три, как в вальсе, просто поворот, считай, считай…» — прошептала я себе под нос, заливаясь потом, и с диким, рвущим из груди воплем усилием, скрипя зубами, провернула кристалл.
Первый щелчок. Второй. Третий.
Тихий, чёткий щелчок, похожий на звук срабатывающего идеального механизма. Он прозвучал громче любого грома. Багрово-белый столб энергии дрогнул, изогнулся, как змея, ударившаяся о стекло, и, послушный новому вектору, ринулся в указанное ему русло, в чёрную пасть бокового тоннеля. Гул стал стихать, переходя в угрожающее, но уже управляемое, глубокое урчание, будто чудовище ушло в нору. Давление спало, и в ушах возникла оглушительная, звонкая тишина, контрастирующая с предыдущим кошмаром.
Я сидела на коленях, обнимая обожжённые, дымящиеся руки к груди, пытаясь заглушить пульсирующую, невыносимую боль. Всё тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью от адреналина и шока. Сквозь туман в глазах я увидела шаги. Быстрые, неровные. Он рухнул рядом на колени, его лицо было мертвенно-бледным под слоем грязи, под глазами — тёмные, впалые круги. Он схватил мои руки, грубо, без церемоний, разглядывая ожоги, его собственный рукав был пропитан кровью, тёмное пятно расползалось по ткани.
— Глупая, отчаянная, безумная, самонадеянная… — бормотал он, не находя подходящего эпитета, его голос был сорванным и хриплым. Но его пальцы, такие сильные и привыкшие ломать, были удивительно нежны, почти трепетны, когда он осторожно отгибал обгоревшие лоскутья ткани, касаясь не тронутой кожи вокруг. — Твои руки… Твои чёртовы руки… Ты чертишь ими. Считаешь.
— Твоя рука, — прохрипела я, с трудом фокусируясь, кивая на его рану. Голос был чужим. — Она… глубокая? Нужно… жгут.
— Пустяк, — отмахнулся он, но по его лицу, по тому, как он избегал лишних движений левой рукой, было ясно, что не пустяк. Он всё ещё держал мои руки в своих, и вдруг его взгляд поднялся с моих покорёженных, красных ладоней на моё лицо. Всё напряжение, весь страх, вся ярость битвы ещё бушевали в его глазах, отражаясь, как в двух синих озёрах, охваченных штормом. Но теперь в них появилось что-то другое. Что-то дикое, неконтролируемое, стихийное и обжигающе прямое. Все барьеры, все маски, вся ледяная броня рассыпались в прах, сметённые почти что смертью и этим безумным, отчаянным доверием, которое мы только что бросили к ногам друг друга.
Он не стал ничего говорить. Не спросил разрешения. Не было места для светских условностей или наших привычных колких перепалок. Он просто наклонился, его рука скользнула мне за шею, и он прижался губами к моим.
Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Схватка. В нём была вся ярость только что миновавшей смерти, вся горечь страха друг за друга, которая до сих пор тлела в горле, вся накопленная за месяцы напряжение, вся злость, всё невысказанное влечение и это чудовищное, всепоглощающее облегчение — мы живы. Его губы были жёсткими, требовательными, почти болезненными в своей настойчивости. Он вцепился пальцами в мои волосы, срывая шпильки, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между нами, а я ответила с той же силой, впиваясь ему в плечи окровавленными пальцами, забыв про боль в руках, про вонь, про весь этот безумный мир. Мы словно пытались доказать друг другу, что живы. Что выжили. Что это не сон и не галлюнация перед смертью. Это была печать. Клеймо. Отметина, выжженная общим ужасом.
В поцелуе был вкус крови — его или моей, я не знала — и пепла, и грязи, и той дикой, неукротимой силы, что только что едва не убила нас. И это было самое откровенное, самое настоящее, самое пугающе честное, что было между нами за всё время.
Он оторвался так же резко, как и начал, отпрянув, будто обжёгшись о мои собственные губы. Его грудь тяжело вздымалась, глаза горели синим пламенем, но в них уже нарастала знакомая стена — ужас от потери контроля, паническое желание схватиться за руины своей дисциплины. Он встал, отряхиваясь от грязи механическим жестом, его лицо снова пыталось принять непроницаемое, каменное выражение, но трепетало, как натянутая парусина.
— Идём, — сказал он хрипло, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках и смятение во взгляде. — Здесь ещё не стабильно. Могут быть повторные выбросы. Нужна повязка. Тебе и… мне.
Он протянул ко мне руку, чтобы помочь подняться. Не глядя. Его пальцы, окровавленные и испачканные илом, сомкнулись на моих, осторожно, стараясь избежать самых страшных ожогов. И мы пошли прочь из ада, спотыкаясь, опираясь друг на друга, оставив за спиной затихающее урчание коллектора и первый, навсегда отпечатавшийся на губах и в памяти, шрам нашей общей войны. Шрам, который болел слаще любой боли.