Страница 39 из 79
— Вывод номер один: главная константа — ответственность. Всё остальное — производные. Власть, контроль, цинизм — это всё от неё. Вы считаете, что если хоть на миг перестанете всё держать в ежовых рукавицах, мир развалится. Поэтому вы и не можете… — я запнулась.
— Не могу что? — он подался вперёд, и свет огня упал на его лицо.
— Расслабиться. Довериться. Перестать контролировать. Даже сейчас, сидя у камина, вы не отдыхаете. Вы анализируете. Просчитываете риски. Держите в голове все нити.
Он долго молчал. Потом откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.
— А вы думаете, у меня есть выбор? Нити, которые я держу… если я отпущу хоть одну, она может затянуться в петлю на чьей-то шее. Или на моей.
— А если нити сплести в канат? — осторожно предложила я. — Крепкий, надёжный. Чтобы можно было за него держаться, а не постоянно удерживать каждую волоконцу по отдельности.
— Канат из чего? — он открыл глаза, смотря в потолок.
— Из людей, которым можно доверять. Из Орвина. Из Гарна. Из магистра Гильома. Из… — я запнулась.
— Из вас? — он закончил за меня, не глядя.
— Например, — выдохнула я. Сердце застучало чаще. Это был опасный разговор. Слишком откровенный.
— Из чего сплести канат? — он повторил мой вопрос, и в нём звучала не риторика, а genuine растерянность. — Люди предают. Умирают. Ошибаются. Их переменные, как вы выразились, слишком непостоянны. Моя власть построена на том, что я один несу этот груз. Потому что я единственный, кого я могу заставить нести его до конца. Это одинокое уравнение с одним известным — мной. И кучей опасных неизвестных вокруг. Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — проговорил он, но в его голосе не было привычной железа. Была усталость. — Оно делает уязвимым.
— А одиночество — нет? — спросила я.
Он не ответил. Мы сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием поленьев. Кофе в чашках остывал.
Пламя играло в его синих глазах, делая их почти прозрачными. Он молчал так долго, что я уже подумала, разговор окончен. Но он заговорил снова, голос глухой, обращённый больше к огню, чем ко мне.
— Когда мне было пятнадцать, и отец только начал вводить меня в дела, я сломал подобный карьер. — Он сделал паузу. — Не физически. Своим высокомерием. Я был уверен, что магия может всё, а эти копошения в грязи — удел черни. Я велел ускорить добычу втрое магическими импульсами. Рухнула штольня. Погибли два человека. Отец заставил меня собственноручно выплатить пенсии их семьям из своих карманных денег. Это заняло три года. Я с тех пор ненавижу спешку. И помню, что за каждой цифрой в смете стоит чья-то спина, чьи-то руки.
Лумошка, пробравшаяся вслед за нами, устроилась у меня на коленях, свернулась колечком и заснула, её бока равномерно поднимались и опускались.
Её тихое мурлыканье было единственным звуком, нарушающим тишину. Я гладила её шелковистую шерсть, и это успокаивало. Каэлен наблюдал за этим, и его взгляд смягчился.
— Она вас любит, — констатировал он. — Эти твари не обманывают. Они чувствуют суть.
— Может, ей просто нравится, что я делюсь с ней едой и не гоняю, когда она ворует мои чертежи, — пошутила я.
— Нет, — он покачал головой. — Она чувствует вашу… чистоту намерений. В этом мире это редкий и опасный товар.
— Вы спрашивали про звёзды, — вдруг сказала я, чтобы разрядить напряжённость. — На Земле… у меня там было любимое созвездие. Орион. Охотник. Его видно зимой. Я всегда искала его на небе, когда было трудно. Он казался таким постоянным. Таким далёким от всех проблем.
Он повернул голову, глядя на меня.
— Покажите.
— Здесь его нет, — печально улыбнулась я. — Здесь совсем другое небо. Другие узоры.
— Нарисуйте, — сказал он неожиданно. — Как он выглядел.
Я замерла. Потом потянулась к папке, вырвала чистый лист, взяла карандаш. И начала рисовать. Семь главных точек. Пояс, меч, плечи. Я объясняла: «Вот эти три яркие — пояс. А вот эта туманность — в мече. Мы называли её Туманность Ориона».
Он внимательно смотрел на мой примитивный рисунок, его брови были слегка сдвинуты.
— Охотник, — повторил он. — С мечом. Подходит вам.
— Мне? — я фыркнула. — Я же не охотник.
— А кто же? Вы пришли в этот мир и сразу пошли в атаку. На его устои. На моё спокойствие. С вашим карандашом вместо меча. Очень даже охотник.
От этих слов мне стало и тепло, и неловко. Я свернула листок и сунула его в карман.
— Держите, — он неожиданно протянул руку. Я, недоумевая, отдала ему смятый листок. Он разгладил его на колене, долго смотрел на рисунок, будто запоминая. Потом аккуратно сложил и убрал во внутренний карман своего дублета, прямо у сердца. Никаких объяснений. Просто взял и присвоил. Этот простой, почти варварский жест заставил мое сердце ёкнуть с такой силой, что я испугалась. Он поймал мой взгляд и, кажется, понял всё без слов. Его глаза сузились, но он ничего не сказал. Только пальцы на мгновение прижались к тому месту на груди, где теперь лежало моё созвездие.
— Я просто хотела горячей воды из крана. Не более того.
— А добиваетесь переворота в системе снабжения города, — закончил он. И снова в его голосе прозвучало то странное одобрение. Он встал, подошёл к столу, что-то искал среди бумаг. Вернулся с небольшой картой, нанесённой на тонкую кожу. — Вот наше небо. Часть его. Видите этот изогнутый серп? Это Клинок Ночного Стража. А вот рассыпчатая россыпь тут — Плащ Скитальца.
Он показывал, его палец водил по карте. Я слушала, впервые видя в нём не лорда-манипулятора, а человека, который тоже может смотреть на звёзды и знать их истории. Это было неожиданно и трогательно.
— А вы верите в то, что звёзды влияют на судьбу? — спросила я.
— Я верю в то, что они помогают ориентироваться, — ответил он практично. — И в то, что они очень далеки от наших мелких земных драм. В этом есть утешение.
Мы снова замолчали. Глаза слипались. Тепло, усталость и насыщенный день делали своё дело. Я откинулась на спинку кресла, наблюдая, как танцуют тени от огня на потолке. Кофе давно кончился. Лумошка на коленях мягко посапывала.
Я не заметила, как уснула.