Страница 30 из 79
— Консультант, — его голос прозвучал чётко, на грани слышимости для окружающих, но в тишине, внезапно наступившей вокруг нас, его услышали все, до последнего пажа у дверей. — Я имею честь пригласить вас на этот танец.
В зале ахнули. Я увидела, как у леди Селины, наблюдающей из своей свиты, округлились глаза от изумления, а потом сузились до холодных, ядовитых щелочек. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной, а потом приливает к щекам волной нестерпимого жара. Это было не приглашение. Это был публичный, демонстративный вызов. Всем им. Всему этому свету, его правилам, его насмешкам. Он не защищал меня. Он заявлял право собственности и бросал перчатку.
Моя рука, будто сама собой, отделившись от тела, легла на его ладонь. Она была холодной, твёрдой и невероятно уверенной. Он повёл меня на середину зала, расчищая пространство одним лишь взглядом, перед которым расступались даже самые напыщенные вельможи. Музыка набирала силу, обволакивая нас волной звука.
— Я же говорила, я не умею, — прошептала я, отчаянно пытаясь вспомнить что угодно, только не эти дурацкие па, глядя на его плечо, а не под ноги.
— Молчите и следуйте, — его шёпот был таким же ледяным и безжалостным, как его пальцы, сжимающие мою руку. — Левой назад. Раз, два, три. Не смотрите под ноги, как на чертёж. Смотрите на меня. Только на меня.
И мы закружились. Первые шаги были ужасны, нелепы и полны паники. Я наступила ему на ногу, наступила так, что даже сквозь толстую подошву его сапога почувствовала удар. Он даже не поморщился, лишь пальцы на моей талии слегка усилили хватку.
— Извините, — прошипела я, чувствуя, как горит лицо.
— Вы методично топчете мне ноги, консультант, — констатировал он без эмоций, но его рука на моей талии была непоколебимо уверенной, ведущей, направляющей, почти несущей мое неуклюжее тело. — Считайте. Это вы умеете. Раз, два, три. Раз, два, три.
И я начала считать. Не ступеньки, не плитки на полу, не фонари за окном. Такты. Доли. Раз, два, три. Шаг, небольшой поворот, скольжение. Его тело, так близко, было жёстким, как сталь, и невероятно чутким одновременно. Он угадывал мою неуверенность, мой страх ошибиться за мгновение до того, как я сама её осознавала, и мягко, но абсолютно неотвратимо корректировал движение, поворот, наклон. Мы не танцевали. Мы сражались. Я — со своей неуклюжестью, паникой и диким желанием сбежать. Он — с ожиданиями всего зала, который жаждал нашего провала, который ждал, когда дикарка споткнётся и уронит своего высокомерного покровителя в грязь лицом. Напряжение между нами было таким же плотным, заряженным и опасным, как в том подземном коллекторе перед самым сбоем, когда воздух трещал от накопленной энергии.
— Они все на нас смотрят, — выдохнула я, чувствуя, как огни сотен свечей в люстрах сливаются в сверкающее, ослепляющее кольцо, а лица вокруг превращаются в размытые пятна.
— Пусть смотрят, — его губы почти не шевелились, лишь легкая тень улыбки, скорее оскала, мелькнула и исчезла. — Они видят, как лорд д’Амори танцует со своей консультант. Со своей находкой. Со своей личной загадкой. Они пытаются понять, что вы для меня значит: прихоть, инструмент, слабость или новая стратегия. Пусть ломают головы. Это отвлечёт их от настоящих интриг.
— А что я для вас значит? — рискнула я спросить, захваченная вихрем музыки, его близостью, всеобщим вниманием и странным, головокружительным ощущением полёта, которое начало пробиваться сквозь страх. — Прямо сейчас?
Он посмотрел на меня. Впервые за весь вечер — прямо, пристально, не отводя глаз. В его синих, ледяных глазах отражались блики тысяч свечей и что-то ещё — сложное, неуловимое, похожее на азарт шахматиста, ведущего рискованную партию.
— Сейчас? — его голос прозвучал тихо, только для меня, заглушаемый музыкой. — Неудобный, раздражающий, совершенно непредсказуемый и чрезвычайно полезный инструмент, который я намерен использовать на все сто, пока он не сломается или не превзойдёт все ожидания. Держите спину прямо, вы сутулитесь. Раз, два, три.
От этих слов, таких ожидаемых и таких безжалостных, внутри всё оборвалось и странным образом… успокоилось. Стало ясно. Не было иллюзий, наивных надежд, тумана. Была правда. Холодная, жёсткая, честная, как удар кулаком в солнечное сплетение. И в этой правде было какое-то странное, горькое освобождение. Мне не нужно было притворяться, не нужно было пытаться понравиться. Я была инструментом. Инструментом, который сейчас танцует вальс.
И вдруг — случилось чудо. Мой мозг, натренированный годами считать, вычислять и находить логику в хаосе, подчинился математике вальса. Шаги стали увереннее, тело перестало деревенеть от страха. Я перестала бороться с его ведущей рукой, с его волей, и начала следовать за ней, предугадывая направление, подчиняясь ритму. Мы закружились быстрее, плавнее. Музыка лилась через край, подхватывая нас. Зал, насмешки, ядовитые взгляды леди Селины, весь этот вычурный, душный мир — всё это растворилось, испарилось. Остались только музыка, чёткий, успокаивающий счёт в голове («раз, два, три»), и его ледяной, сосредоточенный, прикованный ко мне взгляд, в котором теперь читалось не только расчёт, но и… удивление? Нет, скорее, переоценка.
Когда музыка смолкла, затих последний аккорд, мы замерли. Он всё ещё держал меня, я всё ещё опиралась на его руку. Аплодисменты были сдержанными, больше из вежливости и замешательства. Но я их почти не слышала. Я слышала только бешеный стук собственного сердца, ровное, спокойное дыхание где-то очень близко к моей щеке и тихий, едва уловимый звук — возможно, это было моё собственное имя, произнесённое его губами беззвучно.
Он отпустил мою талию, медленно, будто нехотя, отвел руку, отступил на шаг и поклонился с той же безупречной, отточенной формой, что и в начале.
— Благодарю вас, консультант, — произнёс он громко, чётко, на весь зал, и в его голосе не было ни тени насмешки.
— Благодарю вас, лорд д’Амори, — выдавила я, делая неуверенный, но в целом правильный реверанс, на который меня так муштровала мадам Леони.