Страница 29 из 79
Когда я, наконец, спустилась в главный зал, Каэлен уже ждал, прислонившись к мраморному камину. Он был одет в строгий чёрный камзол с тончайшим серебряным шитьём, подчёркивающим ширину плеч и тонкую талию. Его волосы были идеально убраны, лицо — непроницаемой маской из холодного мрамора. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, от макушки до кончиков туфель. В его глазах не промелькнуло ничего — ни одобрения, ни осуждения. Просто констатация факта, как при приёмке нового оборудования: «Готово к использованию. Гарантийный срок — один вечер».
— Идём, — сказал он коротко, без комплиментов, без улыбки, и направился к выходу, даже не предложив руку.
Дорога в карете прошла в гробовом, давящем молчании. Я сидела, вцепившись в складки платья, чтобы не дрожали руки, и смотрела в тёмное окно на проплывающие огни города, пытаясь унять бешеную скачку сердца. Он сидел напротив, изучая при свете магического фонарика какой-то свиток с гербами, совершенно отрешившись, будто я была пустым местом. Запах его — дым, холодный металл и что-то пряное — наполнял маленькое пространство кареты, смешиваясь с моим собственным страхом. Я считала фонари за окном, потом тени деревьев, потом просто тихо дышала, повторяя про себя: «Благо города. Рациональное использование. Светлое будущее».
Белый дворец сиял в ночи, как гигантская сахарная голова, усыпанная алмазами тысяч окон. От него исходило почти физическое сияние, ослепляющее и пугающее. Внутри было ещё ослепительнее: огромные хрустальные люстры, отражающиеся в полированных, как зеркало, паркетных полах, волны дорогих духов, пряных и сладких, громоподобный гул оркестра и беспечный, звонкий смех, казавшийся мне искусственным, как треск погремушки. Как только мы переступили порог бального зала, на нас обрушилась волна внимания, плотная и липкая, как сироп. Шёпот пополз по залу, словно змеиный хор, перекрывая на мгновение даже музыку.
— Д’Амори… Он привёл её. Свою диковинку…
— Это та самая? Которая трубы чинит? Та, что немag?
— Смотрите, как просто одета. Совсем без драгоценностей, без родовых знаков. Просто лента.
— Говорят, он выкупил её из самой грязной таверны у доков. За пару медяков и пустую бутылку…
Я чувствовала, как сотни глаз — холодных, любопытных, насмешливых — впиваются в меня, сканируя каждый шов на платье, каждый мой неуверенный жест, каждый вздох. Щёки горели огнём. Я старалась держаться в тени Каэлена, как советовала Берта, но он, казалось, нарочно оставлял меня на виду, ведя светские беседы с важными седовласыми господами, кивая напудренным дамам с веерами. Ко мне никто не подходил. Я была невидимой и при этом выставленной напоказ диковиной, экзотическим зверем на цепи у могущественного хозяина.
Как вдруг из круга дам, похожих на стайку ярких тропических птиц, отделилась одна. Молодая, ослепительно красивая, в платье цвета самого первого розового рассвета, усыпанном мельчайшим жемчугом, который переливался при каждом движении. Её глаза, цвета весеннего неба, смотрели на меня с холодным, сладким, смертельно опасным любопытством.
— Лорд д’Амори, — её голос был подобен звону самых тонких хрустальных колокольчиков, но в нём слышалась сталь. — Какой неожиданный… сюрприз. Неужели это и есть ваш знаменитый… протеже? Та, что нашла общий язык с подземными водами лучше, чем с придворным этикетом?
— Леди Селина, — Каэлен слегка склонил голову, его лицо осталось абсолютно бесстрастным. — Да, позвольте представить: моя техническая консультант, Алесса. Она отвечает за стабильность городских систем.
Леди Селина одарила меня благосклонной, снисходительной улыбкой, от которой по спине пробежали мурашки.
— Какая прелесть. И как вы, милочка, справляетесь с такой… грязной работой? Не боитесь испортить руки? — она бросила беглый взгляд на мои пальцы, где ещё виднелись следы от чернил и мелкие царапины.
— Руки, леди Селина, моют, — ответила я, заставив губы растянуться в подобие улыбки, которую отрабатывала с мадам Леони. — А проблемы, если их игнорировать, имеют свойство накапливаться, как грязь в трубах. Потом чистка обходится гораздо дороже. И пахнет хуже.
В её глазах, таких ясных и невинных, мелькнуло что-то острое, ядовитое, как жало скорпиона, но улыбка не дрогнула ни на миллиметр.
— О, какая практичная, прямо-таки… плебейская философия. Должно быть, очень полезно в простом хозяйстве. А вы, лорд, просто герой, что дали шанс такой… самобытной, оригинальной особе. Настоящий меценат.
Каэлен ничего не ответил, лишь слегка приподнял бровь, что, видимо, в его языке означало «я вас услышал, и мне это не интересно». Леди Селина, поняв, что не добьётся большего, удалилась с изящным, воздушным кивком, увлекая за собой шлейф насмешливых, оценивающих взглядов своей свиты и тонкий шлейф парфюма, от которого защемило в висках.
После этого я стала замечать, как вокруг меня образуется небольшой, но ощутимый вакуум. Никто не хотел приближаться к «дикарке на поводке у д’Амори». Я стояла у колонны, украшенной гирляндами из живых цветов, сжимая в потных ладонях кружевной веер (которым так и не научилась пользоваться и просто держала его, как дубинку), и наблюдала, как кружатся пары. Музыка была живой, волнующей, с сложными переливами мелодии, но для меня она звучала фальшивой насмешкой, аккомпанементом к моему унижению. Я чувствовала себя глупо, неловко, чужой на этом празднике жизни, к которому не имела ни ключа, ни желания.
И тут оркестр, после паузы, заиграл вальс. Первые, торжественные, плывущие аккорды прорезали воздух, заставляя пары устремляться на паркет. Каэлен, только что закончивший сухой, короткий разговор с седовласым магом в robes Совета, обернулся. Его взгляд, холодный и методичный, скользнул по залу, по смущённо стоящей у колонны мне, по окружающим нас любопытным, жаждущим зрелища лицам. Что-то изменилось в его лице. Лёгкая, почти невидимая тень раздражения, вспышка чего-то тёмного и решительного в глубине синих глаз, а потом — мгновенное, холодное и стремительное, как удар отточенного клинка, решение.
Он направился прямо ко мне, не спеша, но и не медля, рассекая толпу своим одним лишь видом. Шёпот вокруг усилился, превратившись в приглушённый гул. Я замерла, не понимая, что происходит, сердце заколотилось где-то в горле. Он остановился передо мной, склонился в безупречном, отрепетированном поклоне и протянул руку. Его перчатки были чёрными, из тончайшей кожи.