Страница 27 из 79
Как-то раз, после сильного ливня, траншеи превратились в грязевые реки. Нужно было срочно проверить, не размыло ли основание под ключевой трубой на спуске с холма. Я, не думая, спустилась в самую глубокую траншею, где грязь была по колено и пахло сырой глиной и дождевой водой. Проверила уклон, постучала по трубе — звук был глухой, значит, под ней пустот нет. Когда я выбиралась, цепляясь за скользкие камни и помогая себе локтями, я была перемазана с головы до ног, платье на мне облеплено глиной, а волосы выбились из пучка и прилипли к щекам. Я что-то доказывала подошедшему мастеру Орвину про герметизацию свинцом, тыча пальцем в чертёж, и случайно подняла голову. И увидела его.
Он стоял на балконе своей чёрной башни, одинокий и прямой, как темная свеча на фоне свинцового неба. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лицо. Но я точно знала — он смотрит прямо сюда. Прямо на меня, на эту грязную, размахивающую руками фигуру в лохмотьях пось строительного хаоса. Мне вдруг стало дико стыдно. И так же дико захотелось закричать ему: «Видишь? Я не просто черчу! Я делаю! Я в этой грязи по уши, а ты там в своём кабинете!» Я резко отвернулась, сердце ёкнув от странного спазма — смеси злости, унижения и какого-то дикого, первобытного вызова. Неважно. Я вытерла грязную руку о передник, оставив на коже коричневое пятно, и снова погрузилась в спор о диаметре отводной трубы, ещё яростнее прежнего.
Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо и городские крыши в багровые и золотые тона, ко мне подошёл старший из магов-рабочих, мастер Орвин. Он снял свой потрёпанный головной убор, и седые волосы слиплись от пота.
— Консультант, — произнёс он, и в его хриплом голосе уже не было утренней неприязни, а лишь глубокая, костная усталость и, возможно, зёрнышко уважения. — Каналы проложены. Все стыки обварены. Резервуар на холме заполнен и держит заряд. Завтра с утра будем монтировать краны в домах и подключать. И… спасибо.
— За что? — удивилась я, вытирая пот и грязь со лба тыльной стороной ладони. — За то, что заставила вас вкалывать, как вьючных ослов?
Он чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка.
— Нет. За то, что не стоишь над душой с палкой, как некоторые надсмотрщики. Объясняешь. Пусть твои слова странные, но они… работают. И… — он помолчал, глядя на уже закопанные траншеи, — вода в пробной трубе уже идёт чистая. Прозрачная. Без запаха тины и ржавчины. Я пробовал. — Он снова помолчал, и его голос стал тише. — У меня тут, в этом самом тупике, дочка с семьёй живёт. Два внука. Маленькие. Они воду эту пили… раньше.
Он кивнул, больше ничего не добавив, развернулся и зашагал прочь, к костру, где грелись другие рабочие. Я осталась одна среди засыпающей стройки. Усталость валила с ног, каждая мышца ныла, а в разорванном башмаке натирала мозоль. Но на душе было светло и странно, непривычно спокойно. Я сделала первый шаг. Маленький, кривой, вымотанный в грязи и поту. Но шаг. Не на бумаге. В реальности.
Где-то высоко в башне, в кабинете, залитом последним алым светом заката, лорд Каэлен д’Амори стоял у открытого окна. В руках у него была длинная подзорная труба с резными магическими рунами, усиливающими зрение. Он наблюдал за опустевшей стройплощадкой, за фигурой в грязном переднике, которая, задумчиво почёсывая затылок, совершала последний обход, что-то проверяя ногой в разваливающемся башмаке. Его лицо было непроницаемо. Уголки губ, невидимые никому в пустом кабинете, дрогнули в едва уловимой, мгновенной судороге. Он отложил трубу на резной столик, подошёл к буфету и налил себе бокал тёмного, почти чёрного вина. Выпил залпом, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по жилам. Потом сел за стол, взял тонкое перо, обмакнул его в чернила и на чистом листе дорогого пергамента вывел одно слово каллиграфическим, отточенным почерком: «Эффективно».
Он посмотрел на это слово. Затем, уже другим, более размашистым, нервным почерком, будто делая вызов самому себе, приписал под ним: «Раздражающе эффективно. И беспокойно». Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, прислушиваясь к далёкому, едва слышному гулу вечернего города, который теперь уже навсегда будет для него делиться на «до» и «после» появления этой дикарки с её бредовыми, гениальными, невыносимыми идеями.