Страница 9 из 43
Глава 5. Крепкий стебель
«Дети умирают, чтобы мы научились ценить живых. Жестоко, но справедливо».
— Из записок Марии Корсаковой
Мария-младшая росла подвижной, но болезненной.
Каждый месяц — новая простуда. То насморк, то кашель, то красное горло. Мария сбивалась с ног: парила дочкины ножки в ромашке, поила мятой, укутывала в овчину.
— Матушка, не кутай так, — ворчала свекровь. — От этого только хворь цепляется.
— А что делать? — спрашивала Мария.
— Закалять. Обливать холодной водой по утрам. Я своих так растила. Выжили же как-то.
Мария не решилась. Ей казалось, что от холодной воды Маша закашляется ещё сильнее. Но по совету мужа стала выносить дочку на воздух в ясные дни, хотя бы на четверть часа, и обтирать влажным полотенцем. Сперва тёплым, потом прохладным. Маша хныкала, но не болела.
— Смотри, — сказала свекровь, наблюдая за внучкой. — Крепнет.
Мария кивнула. Осторожность, а не страх. Вот что теперь её вело. Маша стала реже кашлять.
Иван Павлович принёс ей новую книгу — «Детские болезни и домашнее лечение» столичного лекаря.
— Читай, — сказал он. — Ты же хочешь быть умной.
Она прочла за ночь. Узнала, что горчичники помогают, но не всегда. Что мёд с молоком только от кашля, а не от жара. Что лучшее лекарство — чистота и проветривание.
Маша крепла. По чуть-чуть. В год уже топала ножками, лепетала «ма-ма», требовала каши.
— Слышишь? — говорила Мария мужу. — Она меня зовёт.
— Она всех зовёт, — смеялся Иван Павлович.
Но в глазах у него тоже теплело.
Третья беременность после рождения Маши сначала казалась обычной.
Мария по привычке прижимала ладони к животу, ждала шевелений. На четвёртом месяце они пришли. Слабые, редкие, но были. Она успокоилась.
«Значит, жив, — думала она. — Значит, борется».
Но на шестом месяце толчки прекратились. Сначала Мария убеждала себя: спит, просто спит. День. Два. Неделя.
Живот рос, тяжелел, но внутри было пусто. Тишина.
Она поехала к акушерке за двадцать вёрст. Та долго слушала деревянной трубочкой, водила по животу холодными пальцами. Потом подняла глаза.
— Сердце не бьётся, матушка. Мёртвый.
Мария не закричала. Не заплакала. Только спросила:
— Что теперь?
— Рожать. По-живому.
Роды начались через неделю.
Мария лежала на кровати, вцепившись в спинку. Каждую схватку она встречала сжатыми зубами, не кричала. Пот заливал глаза, простыни промокли, волосы слиплись.
Акушерка велела тужиться. Мария тужилась, но ничего не выходило.
— Мёртвый не поворачивается, — сказала старуха. — Надо рукой.
Она нащупала и повернула. Мария закричала. Впервые за все роды. Крик был глухой, звериный, не женский.
Иван Павлович за дверью замер. Потом сел на пол, обхватил голову руками. В коридор вышла свекровь, молча сунула ему кружку с водой. Он не пил.
На третью ночь тело вышло. Маленькое, синее, с закрытыми глазами. Мальчик.
Акушерка быстро завернула его в тряпицу, не показывая.
— Можно взглянуть? — спросила Мария тихо.
— Не надо вам, матушка. Сердце разорвётся.
— Это моё сердце. Дайте.
Акушерка вздохнула, развернула край. Мария увидела тонкие пальцы, сжатые кулачки, светлый пушок на голове. Такой же, как у Вити.
Она протянула руку, коснулась щеки. Холодная, твёрдая, как камень.
— Прости, — прошептала.
Она не знала, у кого просит прощения. У сына, бога или себя.
Тело унесли. Мария осталась лежать, глядя в потолок.
Иван Павлович вошёл в комнату через час. Сел на край кровати, взял её ладонь.
— Маша…
— Не говори ничего, — перебила она. — Просто посиди.
Он сидел молча. Потом вдруг встал, вышел. Мария услышала, как в коридоре он глухо ударил кулаком в стену. Один раз. Второй. Затих.
Через минуту вернулся. Глаза красные, но лицо спокойное.
— Я принёс тебе чай, — сказал он.
Рука дрожала. Он поставил чашку на тумбочку, но не удержал. Чашка опрокинулась, чай разлился по скатерти.
— Чёрт, — выдохнул он и закрыл лицо ладонями.
Мария смотрела на него. Впервые за всё время она поняла: он тоже страдает. Не меньше. Просто молчит.
— Иди ко мне, — сказала она.
Он лёг рядом, обнял, уткнулся в её плечо. Так они пролежали до утра.
Через две недели Мария встала. Все это время она почти не ела, пила только отвар.
Она побрела в свой кабинет. На столе стояла колба с фиолетовой жидкостью. Цвет не изменился. Не выцвел.
«Вот, — подумала Мария. — Хотя бы это не умерло».
Она взяла колбу, поднесла к свету. И вдруг остановилась. Взгляд упёрся в стену. Застыла на минуту, другую.
Перед глазами: маленькое синее тельце. Пальцы, сжатые в кулачки.
Она тряхнула головой, выдохнула.
«Не думать. Работать».
Она посвятила себя опытам с новой силой. Не потому, что забыла. А потому, что иначе сошла бы с ума.
Она поставила новую задачу: получить стекло, которое меняет цвет в зависимости от света.
— Зачем тебе это? — спросил Иван Павлович.
— Затем, что никто такого не делал. А я сделаю.
Он принёс ей оксид кобальта: дорогой порошок, дающий насыщенный синий цвет. И оксид хрома — для зелёного.
Опыт №7. Мария смешала кобальт с песком и содой, засыпала в тигель. Как только порошок коснулся нагретого дна, смесь вспыхнула коротким синим пламенем. Мария отшатнулась, брови обожгло жаром. Но стекло получилось. Густо-синее, почти чёрное при свечах, но на дневном свету вспыхивающее васильком. Мутноватое, с мелкими пузырьками, но красивое.
Она посмотрела на синее стекло и на миг ей показалось, что это цвет того тельца. Она тряхнула головой и отложила образец.
Опыт №12. Она добавила в смесь золу папоротника. Золу собирала сама в лесу, на рассвете. Говорили, что в ней сила древних трав. Мария не верила в силу, но верила в пропорции. Готовая масса застыла молочной, с перламутровым отливом.
Опыт №18. Оксид хрома плюс железная стружка плюс песок. Мария долго добивалась равномерного нагрева. Когда стекло остыло, оно оказалось тёмно-зелёным, почти как бутылочное. Она сделала из него маленькую бусину, повесила на шею.
— Зачем ты это носишь? — спросила свекровь.
— Чтобы помнить, — ответила Мария. И не уточнила, что именно.
Свекровь покосилась, но промолчала. Уже привыкла, что невестка — странная. С книгами, с колбами, с бусами из стекла.
«Главное, чтоб детей рожала», — думала старуха.