Страница 10 из 43
Она записывала каждый шаг в тетрадь. Радовалась, как ребёнок, когда вместо пузырьков получалась гладкая поверхность. Злилась, когда колба трескалась в сотый раз.
Иван Павлович смотрел на неё и гордился.
— Ты упрямее осла, — говорил он.
— Это хорошо, — отвечала Мария. — Ослицы живут долго.
Маше исполнилось два года.
Она уже говорила короткими фразами: «Мама, дай», «Папа, иди», «Ням-ням». Однажды она увидела засохший цветок на подоконнике: стебель льна, который Мария поставила в воду, но забыла поменять. Стебель высох, но не сломался, стоял прямой.
— Мама, почему он не упал? — спросила Маша.
— Потому что крепкий, — ответила Мария. — Смотри, дочка. Дети как стебли. Одни гнутся, другие ломаются. А третьи, если почву удобрить да тепло дать, выпрямляются и цветут. Даже после зимы.
Маша не поняла, но запомнила слово «крепкий».
Мария взяла сухой стебель, положила на свою тетрадь.
«Вот что значит жить», — подумала она.
В августе 1813 года Мария снова почувствовала тошноту.
К тому времени она уже смирилась: её тело — поле битвы. Каждый ребёнок — солдат. Одни выживают, другие нет.
Она не обрадовалась. Не испугалась. Просто взяла календарь и отметила.
Иван Павлович заметил её задумчивость.
— Опять?
Она кивнула.
— Боишься?
— Нет. Я устала бояться.
Он подошёл, обнял.
— Если мальчик, назовём Иваном. Как меня.
— А если девочка?
— Ольгой.
Мария усмехнулась.
Вечером, когда Маша уснула, Мария вышла на крыльцо. Ночь была звёздной. Она подняла голову к небу и прошептала:
— Пусть живёт. Один раз — пусть живёт.
В ту осень она завершила свой самый сложный опыт.
Она получила прозрачное стекло без пузырьков, в маленьком тигле, при самой высокой температуре, которую могла дать спиртовка. Осколок был не больше ногтя. Но он был идеально чистым. В его прозрачности, в его прохладе Мария вдруг увидела тот самый стебель: прямой, упругий, живучий.
Мария рассматривала осколок на свету. Ни желтизны, ни зелени. Только лёгкая голубизна, как у чистого неба.
— Смотри, — сказала она мужу.
Он взял осколок пинцетом, поднёс к свече.
— Невероятно.
— Это всего лишь песок, сода и известь. Но я поняла, как вывести пузырьки. Надо медленно остужать.
— Ты повторишь это в большой печи?
— Когда у нас будет большая печь, — ответила Мария. — Обязательно.
Она держала осколок на ладони. Прозрачный, но с лёгкой голубизной — как вода в мелком ручье. Алхимики мечтают о стекле «чище слезы младенца и твёрже камня». Это было не оно. Слишком хрупкое. Слишком земное. Но она стояла на пороге.
«Я приблизилась, — подумала Мария. — Ещё шаг, и...»
Она не договорила. Шаг мог занять всю жизнь. Но она была готова.
Она спрятала осколок в тайник. Рядом с осколком из детства и засохшим стеблем. Фиолетовую колбу она не стала прятать. Пусть стоит на столе, напоминая о победе.
«Когда-нибудь, — подумала она, — я сделаю из них одно целое. Как из детей, что выжили и не выжили. Это и есть крепкий стебель».
В конце декабря Мария сидела за столом и переписывала свои заметки набело.
Маша возилась на полу, складывая деревянные кубики. Иван Павлович был в городе по делам.
Мария взяла календарь, пересчитала месяцы.
«Пять месяцев, — поняла она. — Уже пять. Шевелится. Значит, жив».
Она прижала ладонь к животу и улыбнулась. Впервые за долгое время — без страха.
«Пусть будет как будет. Я сделала всё, что могла».
За окном кружил снег. Тобольск замерзал. А Мария готовилась к новой жизни. Которая, как она надеялась, не оборвётся на полуслове.