Страница 11 из 43
Глава 6. Свет в окне
«Когда Бог не даёт детей, он забирает их себе. А когда даёт — велит не отпускать».
— Из записок Марии Корсаковой
Ольга родилась в конце июня 1814 года.
В тот день Тобольск утопал в зелени. Зелень стояла сочная, и ветер доносил запах черёмухи. Мария стояла у окна, смотрела на реку и считала схватки.
— Пора, — сказала она мужу.
Иван Павлович побежал за акушеркой. Мария осталась одна. Роды шли быстро, будто ребёнок торопился увидеть мир.
Она родила на кровати, вцепившись в спинку. Ни крика, ни стона. Только сжатые зубы и пот на лбу.
Акушерка, та же, что принимала Машу, положила младенца ей на грудь.
— Девочка. Здоровая, розовенькая.
Мария посмотрела на дочь. Та открыла рот, закричала. Громко, требовательно.
— Как назовём? — спросил Иван Павлович, заглядывая в дверь.
— Как и планировали, Ольгой, — сказала Мария. — В честь твоей матери.
Он кивнул. Глаза были влажными.
Ольга росла спокойной. Спала много, ела жадно, не капризничала. Маша, которой шёл третий год, с интересом разглядывала сестру, трогала за нос, пыталась дать ей деревянную ложку.
Однажды Маша застала мать за переписыванием рецептов. Подошла на цыпочках, заглянула в тетрадь.
— Мама, а что это?
— Рецепты.
— А что такое рецепты?
— Это указания по опытам.
Маша подумала, потом сказала:
— Я тоже хочу писать рецепты, когда вырасту.
Мария погладила её по голове.
— Обязательно. Только сначала научись читать.
— Не трогай, — говорила Мария. — Маленькая ещё.
— Я тоже была маленькая?
— Была.
— А теперь большая?
— Теперь ты старшая сестра.
Маша задумалась, потом важно кивнула.
Летом 1814 года в Тобольске было неспокойно. Приходили вести с юга о сражениях, о пожарах в Москве, о том, что русские войска дошли до Франции.
— Говорят, Париж сдался, — сказал Иван Павлович, вернувшись из города.
— Это конец? — спросила Мария.
— Ещё нет. Но близко.
По городу ходили слухи: французские алхимики якобы создали состав, который взрывается от искры. Наши алхимики хотели повторить, но ничего не вышло.
Мария слушала и завидовала. У них там лаборатории, порох, заказы от военных. А у неё: оловянный тигель, спиртовка и две дочки на руках. Но если бы ей дали такой состав, она бы разобралась. Она в этом была уверена.
Она думала о своей войне. О битвах, которые вела не с французами, а с печами, рецептами, детскими болезнями. Её война не кончится никогда.
В октябре 1814 года Мария получила письмо от отца.
Дмитрий Иванович писал редко, глаза болели, пальцы плохо слушались. Но на этот раз он нацарапал несколько строк: «Машка, ты умница. Не сдавайся. Внучек береги. А стекло твоё когда-нибудь засверкает. Я верю».
В ноябре пришла весть: Наполеон отрёкся, война окончена.
По городу звонили колокола. Купцы выкатили бочки с вином. Мужики плясали на базарной площади. Мария смотрела из окна на ликующую толпу и держала на руках Ольгу. Маша прилипла к стеклу.
— Мама, а дяденьки радуются?
— Радуются, дочка. Война кончилась.
— А у нас война кончилась?
Мария замерла. Посмотрела на свою тетрадь с рецептами, на колбы, на пузырьки.
— Нет, — тихо сказала она. — У нас только начинается.
Первую половину 1815 года Мария посвятила алхимии.
Она поставила новую задачу: получить стекло, которое светится в темноте.
Иван Павлович принёс ей барит. Тяжёлый белый порошок, который, как говорили, светился после обжига.
Опыт №35: барит + кварцевый песок + сода. Мария смешала, нагрела в тигле. Масса оплавилась, но светиться не хотела. Она добавила серу. Ничего. Добавила фосфор. Смесь задымила, тигель треснул. Но когда дым рассеялся, Мария увидела слабое зелёное свечение.
— Получилось, — прошептала она.
Ночью, в темноте, маленький кусочек светился, как болотный огонёк.
— Это не стекло, — сказал Иван Павлович. — Это колдовство.
— Это алхимия, — ответила Мария.
Летом 1815 года Маша сильно заболела.
Краснуха, тогда её называли «немецкая корь». Девочка горела, на теле высыпала мелкая красная сыпь. Мария не спала ночами. Прикладывала мокрые тряпки, поила отваром шиповника.
— Мы её выходим, — сказала она мужу. — Не впервой.
— Ты сильная, — ответил он.
— Нет. Просто не успеваю бояться, надо работать.
Маша выкарабкалась. Через две недели уже бегала по дому, требуя каши.
— Смотри, — сказала Мария мужу. — Крепкий стебель.
Он обнял её.
В августе 1815 года Мария записала в тетрадь:
«Опыт №41: окрашивание стекла оксидом олова. Получила молочно-белое, непрозрачное. Как фарфор. Можно делать не только колбы, но и посуду. Говорят, в столице такое стоит дорого».
Она показала образец мужу.
— Это мы будем продавать, когда у нас появится завод.
— А когда у нас появится завод?
— Когда-нибудь, — ответила Мария.
Иван Павлович тогда сказал:
— А если не наступит? Ты пожалеешь, что столько сил потратила на алхимию?
Мария посмотрела на свои руки: в мозолях, с обожжёнными пальцами.
— Нет. Даже если ничего не выйдет, я всё равно лучше тебя знаю, сколько соды сыпать в песок.
Он засмеялся. Она улыбнулась. И оба замолчали, думая о своём.
В начале 1816 года Мария снова почувствовала тошноту.
Она уже не удивлялась. Не боялась. Смотрела на себя в зеркало: русые волосы, голубые глаза, широкие скулы. И чуть округлившийся живот.
«Пятый, — подумала она. — Пятый ребёнок. Четверо родились, двое живы. Посмотрим, как будет с этим».
Она перебирала в уме: Виктор умер. Мёртвый мальчик не прожил и дня. Маша жива. Ольга жива. А этот, пятый по счёту, кого она вынашивает. Хорошо, если выживет. Если нет, то будет шестой, седьмой. «Я не остановлюсь, — подумала она. — Пока не останусь пустой».
Она не сказала мужу сразу. Ждала, вдруг сглазит. Через месяц, когда животик стал заметен, Иван Павлович спросил сам:
— Опять?
— Опять.
Он взял её за руку.
— Мы назовём её Екатериной. Если девочка.
— А если мальчик?
— Александром. В честь государя.
Мария усмехнулась.
Весной 1816 года Мария завершила свой самый важный опыт.
Она соединила два рецепта: прозрачное стекло без пузырьков (опыт №31) и светящееся стекло (опыт №35). Добавила в шихту барит и фосфор, но уменьшила пропорции, чтобы стекло оставалось прозрачным днём и светилось ночью.
Получилось.