Страница 5 из 43
Глава 3. Первый год
«Горе не гасит огонь. Горе учит его беречь».
— Из записок Марии Корсаковой
Дом Ветровых стоял на окраине Тобольска, ближе к тракту.
Не такой большой, как отцовский, но свой. Мария обошла комнаты: закопчённая кухня, гостиная с кожаным диваном, кабинет мужа, заваленный бумагами. И маленькая комната на втором этаже, которую Иван Павлович показал ей с улыбкой.
— Это будет твой кабинет.
— Мой?
— Для книг. Для записей. Для твоей лаборатории.
Она вошла, провела пальцем по пустым полкам. Представила, как расставит фолианты, как повесит на стену чертежи.
Она подошла к окну. Из него виден был тракт. Дорога, по которой уходят в большую жизнь. Или возвращаются ни с чем.
«Я не вернусь, — подумала Мария. — Только вперёд».
— Спасибо, — сказала она.
— Я рад, что тебе нравится, — ответил муж.
И добавил тише:
— Я же сказал: ты не для кухни.
Первые недели она привыкала к новому ритму.
Утром рано вставала, топила печь, грела воду. Свекровь, сухая старуха с родинкой на щеке, учила её стряпать. Мария путала ложки, пересаливала суп, роняла ухваты. Свекровь вздыхала, но не ругалась. Может, помнила себя молодой.
— Привыкнешь, — буркнула она.
— Привыкну, — эхом отозвалась Мария.
Днём были уроки с мужем. Он не только занимался с братьями, которые теперь ходили к ним, но и учил её. Латынь, математика, начало алхимии.
— Знаешь, — сказал он однажды, глядя, как она перерисовывает чертёж печи. — В Петербурге я видел лабораторию, где стекло варят не в горшках, а в тиглях из огнеупорной глины. Они не трескаются.
Мария подняла голову. Глаза загорелись.
— А как они греют? Дровами или углём?
— Углём. Жар выше.
— Я хочу такую, — выдохнула она.
— Я знаю, — сказал он. — Когда-нибудь мы купим.
Иван Павлович смотрел на неё долго, внимательно. Потом достал с полки толстую тетрадь.
— Держи. Здесь мои записки об алхимических опытах. Только никому не показывай.
Она взяла, как святыню.
Через два месяца она поняла, что беременна.
Сказала мужу вечером, когда он раскладывал бумаги на столе.
— Я, кажется… у нас будет ребёнок.
Иван Павлович замер. Отложил бумаги. Подошёл, встал на колени перед её стулом, взял её руки в свои.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Маша…
Он не договорил. Прижался лицом к её ладоням. Она чувствовала, как его пальцы дрожат.
— Ты не рад? — тихо спросила она.
— Я боюсь, — сказал он в её ладони. — Что ты не выдержишь. Что ребёнок… что я не смогу вас уберечь.
— Мы убережём, — ответила Мария. — Вместе.
Он поднял голову. Глаза блестели.
Ребёнок рос внутри, и она чувствовала его как тяжесть и тепло. Но где-то рядом, в груди, жила и та, прежняя Мария, которая читала по ночам, рисовала печи, мечтала о хрустале богов.
«Не бросать, — сказала она себе. — Только не бросать».
В тот месяц по Тобольску прошёл слух.
Купцы за кубком чая шептались о графе Строгове, столичном алхимике. Он якобы изобрёл чудо-средство: семена цветов, опущенные в его раствор, прорастали за два дня. На третий распускались бутоны. На четвёртый вяли, но сам факт.
— Враньё, — сказал Иван Павлович. — Слишком быстро.
— А если нет? — спросила Мария.
— Если нет — это революция. Цветы к празднику, овощи за неделю… Но я не верю.
Она задумалась. Взяла несколько горошин, замочила в воде с щепоткой соды. Горошины не проросли. Она вздохнула.
— Как он это сделал? — спросила она у мужа.
— Деньги, связи, лаборатория. У нас такого нет. — Иван Павлович помолчал. — Но когда-нибудь… может быть.
— Он чего-то добился, — сказала она мужу. — Значит, и мы сможем.
— Ты удивительная, — ответил он. — Другая бы завидовала. А ты хочешь повторить.
— Завидовать глупо. Лучше сделать самой.
Она записала в свой дневник: «Сода не ускоряет рост. А что ускоряет? Надо искать ответ».
Другой слух был про вечное полено.
Якобы некий умелец из Екатеринбурга пропитал берёзовое полено составом, от которого оно горело трое суток, не сгорая. Алхимики спорили: правда или выдумка. Марии очень хотелось узнать рецепт.
— А ты бы хотел вечное полено? — спросила она мужа.
— Я бы хотел, чтобы ты не мёрзла, — ответил он. — А полено — это баловство.
Она промолчала. Но в дневник записала: «Пропитка квасцами и купоросом? Надо проверить».
Ребёнок родился в конце июня.
Мальчик. Крупный, крикливый, со светлым пушком на голове. Мария взяла его на руки и вдруг заплакала. Первый раз за много лет. Не потому, что боялась. А потому что поняла: теперь она отвечает не только за себя.
— Как назовём? — спросил Иван Павлович.
— Виктором, — сказала она, глядя на мужа.
Он не спорил. Только кивнул.
Мария смотрела на сына. У него были светлые глаза, как у неё. И тонкие губы, как у мужа.
«Ты будешь умным, — подумала она. — Я сделаю всё, чтобы ты был умным».
Виктор рос не по дням, а по часам.
В два месяца он научился держать голову. В четыре переворачиваться на живот. В пять улыбаться осознанно, увидев мать.
Мария ловила каждую его улыбку, как драгоценность.
— Гляди, — говорила она мужу. — Он меня узнаёт.
— Конечно, — отвечал Иван Павлович. — Ты от него не отходишь.
Шестой месяц принёс первый зуб. Маленький белый бугорок, который резался с капризами и бессонными ночами. Мария прикладывала к десне холодную ложку, носила сына на руках, напевая калмыцкие песни, которых сама почти не помнила.
В семь месяцев Виктор пополз.
Сначала неуклюже, на животе, волоча ноги. Потом быстрее, на четвереньках, с гордым гулом. Он забирался во все углы, хватал отцовские бумаги, пытался забраться на полку с книгами.
— Он будет исследователем, — сказала Мария.
— Или погромщиком, — засмеялся Иван Павлович.
На восьмом месяце Виктор встал, держась за край кроватки. Тонкие ножки дрожали, но он улыбался.
— Смотри! — крикнула Мария. — Стоит!
Она побежала за мужем. Вдвоём они смотрели, как их сын пробует мир на прочность: с мокрыми пелёнками, с розовыми щеками, с редкими белыми волосами.
«Он крепкий, — думала Мария. — В нём моя кровь».
В конце января ударил мороз.
Печь в детской топили с утра до ночи, но всё равно тянуло холодом из окон. Виктор начал кашлять. Сначала сухо, потом с хрипом.
— Пройдёт, — успокаивала свекровь. — Все дети кашляют.