Страница 37 из 43
Они остались в Москве до лета. Иван Павлович восстанавливался, привыкал к новому зрению. В августе 1837 года они вернулись в Аремзянское.
Мария встречала их на дороге. Дмитрий бежал впереди всех, спотыкаясь, торопясь.
— Папа! — кричал он.
Иван Павлович слез с телеги, опустился на колени, обнял сына.
— Митя... ты вырос. Какой ты большой.
— Папа, ты видишь меня?
— Вижу, Митя. Вижу ясно.
Мария стояла в стороне, смотрела на мужа и сына. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала.
«Всё будет хорошо, — думала она. — Теперь всё будет хорошо».
В июне 1839 года Мария приняла решение: пора возвращаться в Тобольск. Павлу, которому шёл седьмой год, и Дмитрию, которому было пять, нужно было учиться в гимназии. В Аремзянском школы не было.
— Поедем, — сказала она мужу. — Я уже нашла дом. Небольшой, но свой.
Иван Павлович не спорил.
— Хорошо, — сказал он. — Я поеду за тобой. Собираем вещи.
Она не продала завод. Назначила управляющим старшего мастера, проверенного, надёжного. Оставила подробные инструкции: как замешивать шихту, как топить печи, как контролировать качество. И взяла с него слово: писать каждую неделю, докладывать о всех поломках и заказах.
— Я буду приезжать, — сказала она. — Если что-то пойдёт не так, сразу мне пиши.
— Барыня, мы без вас как без рук, — вздохнул мастер.
— Привыкнете. Я вернусь. А пока — работайте.
Переезд в Тобольск занял несколько дней. Дом был скромным, но чистым. Мария расставила мебель, развесила занавески.
— Теперь мы дома, — сказала она детям.
Дмитрий бегал по комнатам, трогал стены, заглядывал в углы. Он был любопытным, живым, вездесущим.
— Здесь будет моя комната? — спросил он.
— Будет.
— А где у тебя печь? Где ты будешь плавить стекло?
Мария помолчала.
— Я пока не знаю, Митя. Но я найду место.
Вскоре после переезда, Катя объявила о свадьбе.
Жених, Яков Семёнович Морковкин, начальник отделения Главного Управления западной Сибири, был человеком солидным, серьёзным. Он приехал в Тобольск по делам, увидел Катю и пропал.
— Она хорошая, — сказал он Марии, когда просил руки.
— Она моя дочь, — ответила Мария. — Лучшая.
Свадьбу играли в Тобольске. Катя была красивой, счастливой, немного взволнованной. Она улыбалась всем, кружилась, смеялась.
— Ты будешь счастлива. — сказала Мария.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тоже когда-то выходила замуж. И я была счастлива.
Катя уехала в Омск через неделю после свадьбы. Дом снова стал тише.
Мария стояла на крыльце, смотрела на дорогу, по которой уехала дочь.
Осенью 1839 года Павел и Дмитрий пошли в гимназию.
Дмитрий был самым младшим в классе, но самым умным. Учитель сразу заметил: мальчик схватывает на лету, запоминает всё, что читает, задаёт вопросы, на которые не могут ответить даже старшие.
— Ваш сын — гений, — сказал учитель Марии.
— Я знаю, — ответила она.
Вечером она сидела у окна, перебирала свои записи. Тетрадь была почти полной. Сто семьдесят опытов, девяносто рецептов, шестьдесят чертежей.
Она посмотрела на Дмитрия, который сидел за столом и читал книгу. Маленький, сосредоточенный, с уже проступившими калмыцкими скулами.
«Ты — моя главная плавка, — подумала она. — Ты — мой самый чистый образец. Я дала тебе всё, что могла. Остальное ты сделаешь сам».
Дмитрий поднял голову, посмотрел на мать, улыбнулся.
— Мам, а ты знаешь, что стекло можно сделать из золы? — спросил он.
— Знаю. Я делала.
— А я хочу сделать лучше.
— Тогда попробуй, — сказала Мария. Она принесла маленький тигель, насыпала золы, песка, соды. — Смешай. Поставь на огонь. Посмотрим, что получится.
Дмитрий делал всё в точности, как она показывала. Стекло вышло мутным, с пузырьками. Но он не расстроился.
— В следующий раз получится, — сказал он уверенно.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что я запомнил, что сделал не так. Надо меньше соды.
Мария обняла его.
— Ты настоящий алхимик, Митя.
Аполлинария в это время сидела в своей комнате, шила. Она уже не говорила о монастыре, но её руки не знали покоя. Рубахи, юбки, платки — всё для бедных, всё для больных.
Когда она выходила из дома, соседи крестились ей вслед: «Святая!». Она не оборачивалась. Часто возвращалась поздно, с пустыми руками и красными глазами. Мария не спрашивала. Она знала, что дочь была у больных, умирающих, тех, кого никто не навещал.
Елизавета сидела рядом с матерью, переписывала рецепты. Её почерк был аккуратным, ровным, как у настоящей учёной.
— Мам, а можно я тоже буду вести записи?
— Можно, — ответила Мария. — Только не перепутай мои.
Павел, которому было семь лет, носился по двору с соседскими мальчишками. Его звонкий смех доносился через открытое окно.
За окном кружились первые снежинки. Начиналась зима. Новая зима. Новая жизнь.
И Мария знала: что бы ни случилось, она справится.
Потому что у неё есть Митя. И у Мити есть она.