Кружево и пепел

Глава 18. Свет

«Тьма не вечна. Даже в самую долгую ночь кто-то зажигает свечу».

— Из записок Марии Корсаковой

1836 год стал для завода переломным.

Мария наконец добилась того, к чему шла долгие годы: стекло, почти идеальное. Прозрачное, без пузырьков, с лёгким голубоватым отливом. Не то, о котором мечтали алхимики, не «хрусталь богов», не прозрачнее слезы и твёрже камня. Но близко. Очень близко.

Она стояла у печи, держала остывший образец на ладони. Стекло было чистым, холодным, почти невесомым. Сквозь него просвечивало пламя свечи. Без искажений и желтизны.

— Получилось, — сказала она мастеру.

Она назвала его «аремзянским». В честь места, где оно родилось.

Заказы пошли. Небольшие, но стабильные. Купцы из Тобольска, из Тюмени, даже из Екатеринбурга. Стекло для колб, для алхимических склянок, для оконных рам. Мария принимала заказы, считала деньги, откладывала.

Дмитрий рос не по дням, а по часам.

В три года он уже пытался читать по слогам. Складывал в уме цифры быстрее, чем Мария на счётах. Он забирался на колени к отцу, когда тот диктовал уроки старшим, и запоминал всё: латынь, историю, арифметику.

— Он не просто запоминает, — говорил Иван Павлович. — Он понимает. Слышишь? Не повторяет, а понимает.

На заводе Дмитрий сидел на лавке в углу и смотрел. Следил за каждой операцией, запоминал последовательность, задавал вопросы, которые ставили в тупик даже опытных мастеров.

— Мама, почему ты сначала кладёшь песок, а потом соду? Если поменять, стекло будет другим?

Мария замирала. Она сама не задумывалась об этом. Просто делала, как учили.

— Не знаю, Митя. Надо попробовать.

— Давай попробуем! — глаза мальчика загорались.

Они попробовали. Стекло получилось мутным, с пузырьками. Дмитрий нахмурился, покачал головой:

— Не получилось. Значит, порядок важен. Как в молитве: если переставить слова, Бог не услышит.

Мария смотрела на сына и не верила своим ушам. В три с половиной года он рассуждал о причинно-следственных связях, о порядке, об алхимии.

— Митя, откуда ты это знаешь?

— Ты говорила, — ответил он просто. — Ты всё говоришь, а я запоминаю.

Она прижала его к себе. Внутри разливалось тепло: не от печи, не от солнца. Оттого, что этот маленький человек, её последний сын, был умнее многих взрослых.

«Он будет учёным, — думала она. — Великим учёным. Я сделаю всё, чтобы он стал тем, кем должен стать».

Дмитрий смотрел, как плавится стекло. В его глазах отражался огонь и что-то ещё. То, что не поддавалось описанию. Та самая искра, которую Мария искала в своих рецептах.

Аполлинария, которой шёл пятнадцатый год, помогала по дому. Она шила, стирала, готовила, нянчила младших. И каждый день, как только выдавалась свободная минута, садилась шить: для бедных, для больных, для тех, у кого не было ничего.

— Ты не устала? — спросила Мария однажды.

— Я не устаю, когда помогаю, — ответила дочь.

— Ты святая, — улыбнулась Мария.

— Нет. Я просто делаю то, что должна.

Мария смотрела на дочь и вспоминала их разговор о монастыре. Как она запретила. Иногда ей казалось, что Аполлинария всё ещё не простила её. Но дочь молчала, не перечила. Только шила. И улыбалась тем, кому помогала.

«Она нашла свой путь, — думала Мария».

Елизавете шёл четырнадцатый год. Она по-прежнему была бледной и тихой, кашляла по ночам, но держалась.

— Мам, я хочу помогать тебе на заводе, — сказала она однажды.

— Ты слабенькая, — ответила Мария. — Там жарко, там тяжело.

— Я потерплю.

— А Дмитрий?

— Митя будет сидеть в углу. Я его постерегу.

Мария улыбнулась. Лиза всегда была самой ответственной, самой заботливой. Она забирала Дмитрия, когда Мария работала, читала ему сказки, играла с ним.

— Ты у меня золото, — говорила Мария.

Павел, которому шёл пятый год, был непоседой. Он носился по двору, лазил по заборам, дрался с соседскими мальчишками.

— Он весь в меня, — говорила Мария мужу.

— В тебя? — удивлялся Иван Павлович. — Ты была такой?

— Была. И даже хуже.

Она вспоминала своё детство. Как бегала босиком по росе, дралась с мальчишками, разбивала коленки. Павел был точной копией.

— Я тебя не перевоспитываю, — говорила она сыну. — Но будь осторожен.

— Я осторожный! — кричал он и тут же падал с забора.

Мария вздыхала, но не ругалась.

В декабре 1836 года Мария отправила мужа в Москву.

Присматривать за отцом и помогать в дороге поехала Екатерина. Сама Мария осталась в Аремзянском: завод нельзя было бросать, да и младшие дети требовали заботы. Дмитрий остался с ней.

— А где папа? — спросил он, проснувшись утром.

— Уехал, Митя. Лечить глаза.

— Он вернётся?

— Обязательно. Как только его вылечат.

— И увидит меня?

— Увидит. Ясно-ясно.

Мальчик кивнул и побежал к печи. Смотреть, как плавится стекло. Ждать.

Дорога до Москвы заняла три недели. Иван Павлович сидел в санях, укутанный в шубу, молчал. Екатерина, зябко кутаясь в платок, подбадривала отца.

— Скоро будем, батюшка. Дядя Василий ждёт.

— Хорошо, — отвечал он тихо.

В Москве их встретил брат Марии — Василий Дмитриевич Корнильев. Дом на Покровке был тёплым, хлебосольным, пах воском и калачами.

— Здравствуй, шурин, — сказал Василий, обнимая Ивана Павловича. — Не бойся. Всё будет хорошо.

— Боюсь, — честно ответил тот. — Но не за себя. За них.

Операцию назначили на январь.

Хирург с аккуратными руками и спокойным голосом объяснил, что сделает снятие катаракты. Отодвинет помутневший хрусталик и удалит затемнённую плёнку, чтобы свет снова проходил к сетчатке.

— Операция сложная, но мы делали такое, — сказал он. — Главное — спокойствие пациента.

Иван Павлович лежал на койке в больнице, сжимая край простыни. Екатерина сидела рядом, держала его за руку.

— Не бойтесь, батюшка. Всё будет хорошо.

Операция длилась час. Екатерина стояла в коридоре, молилась, сжимая в пальцах крестик. В голове крутилось: «Господи, помоги. Господи, сохрани».

Через час доктор вышел:

— Всё прошло успешно.

Екатерина выдохнула. Слёзы потекли по лицу.

Через месяц Иван Павлович начал видеть.

Сначала размытые пятна, потом силуэты, потом лица. Когда он впервые увидел ясно и отчётливо, он заплакал.

— Катя... ты как мать. Та же улыбка.

— Батюшка, вы меня видите?

— Вижу, дочка. Вижу.