Кружево и пепел

Глава 17. Тьма

«Когда гаснет свет, остаётся только тот, кто зажигает свечи».

— Из записок Марии Корсаковой

Дмитрию не исполнилось и года, когда в дом вошла тьма.

Началось всё с головных болей. Иван Павлович жаловался на тяжесть в висках, на рябь перед глазами. Сначала он списывал на усталость. Столько лет за журналами, за тетрадями, при свечах. Потом перестал различать буквы в газете. Потом — лица.

— Я почти ничего не вижу, — сказал он однажды вечером. Спокойно, без паники. Только голос дрогнул.

Мария сидела напротив, смотрела на мужа. На его глаза: мутные, выцветшие, как старое стекло.

— Лекаря надо звать, — сказала она. — Завтра же.

Лекарь пришёл на следующий день. Старый, с медной трубкой и вечным запахом камфоры. Долго водил свечой перед лицом Ивана Павловича, просил смотреть в разные стороны.

— Катаракта, — вынес он вердикт. — Помутнение хрусталика. Операция нужна. В Москве. Или в Петербурге.

— А здесь?

— Здесь никак.

Лекарь ушёл. Мария осталась с мужем в комнате.

— Поедем, — сказала она.

— На что? — спросил Иван Павлович. Голос был тихим, безжизненным. — У нас нет денег на дорогу, нет денег на операцию. И детей оставить не с кем.

— Я найду.

— Маша...

— Я найду, — повторила она.

Она вышла в коридор, прижалась лбом к холодной стене.

Подумала о свекрови. Та уже давно не вставала с постели. Слегла ещё прошлой зимой, едва передвигалась, путала имена. Когда-то Мария надеялась на её помощь с детьми. Теперь сама поила старуху отварами, переворачивала на подушках, меняла простыни.

«Не с кем оставить, — повторила она про себя. — Совсем не с кем».

Осенью 1834 года Иван Павлович лишился места.

Директор гимназии — слепой. Такого в Тобольске ещё не видели. Бумаги подписывать некому, уроки проверять некому. Его уволили с формулировкой «по состоянию здоровья». Пенсия была мизерная, едва хватало на хлеб.

Мария считала деньги. Считала и пересчитывала. Не хватало. Категорически.

— Я напишу брату, — сказала она мужу. — Василию.

— Что ты ему напишешь?

— Попрошу помощи.

Она написала письмо той же ночью. Долго выводила буквы, стирала, начинала заново. Просила не денег. Работы.

Ответ пришёл через месяц. Короткий, сухой, но тёплый:

«Приезжай. Отдам завод».

Переезд в Аремзянское был тяжёлым.

Дорога в двадцать пять вёрст заняла целый день. Телега скрипела, дети устали, Иван Павлович сидел молча, закрыв глаза. Мария держала на руках Дмитрия. Ему ещё не было года, он спал, уткнувшись носом в её плечо.

— Мам, а мы теперь там жить будем? — спросила Лиза.

— Будем.

— А когда вернёмся?

— Не знаю, дочка. Может, никогда.

Лиза замолчала. Мария погладила её по голове.

Завод встретил их запахом гари и сырости. Старые печи, обвалившаяся крыша, горы битого стекла. Рабочих — человек десять, оборванных, хмурых.

— Барыня? — спросил один, щурясь.

— Управляющая, — ответила Мария. — Показывайте, что тут у вас.

Она обошла цеха, заглянула в печи, потрогала шихту. Всё было запущено, разорено, но не безнадёжно.

«Песок есть, — думала она. — Дрова есть. Руки есть. Остальное — дело техники».

Она поселила семью в небольшом доме при заводе. Тесном, холодном, но своём. Дети спали вповалку, Иван Павлович — в отдельной комнате, чтобы не мешать. Мария вставала затемно, ложилась за полночь.

Первые недели были адом.

Она училась управлять производством с нуля. Сортировать песок, замешивать шихту, топить печи, контролировать температуру. Рабочие сначала не доверяли. Баба, да ещё и городская. Но Мария не давала слабины.

— Это кварцевый песок? — спросила она у мастера.

— Он самый.

— А почему с примесью железа? С таким стекло зелёным будет.

— А мы всегда так делали.

— Теперь будем делать по-другому.

Она привезла с собой образцы. Свои, тобольские. Показала рабочим прозрачное стекло без пузырьков.

— Вот так надо.

Мастер присвистнул.

— Откуда знаете?

— Я делала. Теперь будете делать вы.

В ноябре 1834 года Мария поняла, что беременна.

Она сидела за столом, перебирала счета, когда её стошнило. Тошнота пришла резко, неожиданно.

«Опять», — подумала она.

Она не обрадовалась. Не испугалась. Просто заварила свой травяной сбор, выпила до дна. И пошла дальше: на завод, к печам, к детям, к мужу.

Ребёнок шевелился редко, слабо. Как будто не хотел тревожить мать.

Мария чувствовала, что что-то не так. Но продолжала работать.

В декабре 1834 года Иван Павлович окончательно ослеп.

Он сидел у окна, смотрел в пустоту. Пальцы перебирали край одеяла.

— Маша, — позвал он. — Ты здесь?

— Здесь, — ответила она, подходя.

— Я не вижу тебя.

— Я знаю.

— Это навсегда?

— Не знаю. Мы поедем в Москву. Как только накопим, сразу же поедем.

Он кивнул, не поворачивая головы.

— Я тебе обуза, — сказал он тихо.

Она села рядом, взяла его руку, прижала к своей щеке.

— Когда-то ты сказал мне, что я не для кухни, — тихо сказала она. — Что я могу больше. Теперь я говорю тебе то же самое. Ты не для того, чтобы лежать и жалеть себя. Ты можешь учить детей на слух. Диктовать им книги. Ты их отец. И мой муж. Этого достаточно.

Он долго молчал. Потом сжал её пальцы.

— Спасибо, — сказал он.

«Я вытащу нас, — подумала она. — Я вытащу всех».

В начале 1835 года, когда Дмитрию исполнился год, у Марии случился выкидыш.

Она была на заводе, проверяла печи, когда почувствовала резкую боль внизу живота. Побежала домой. И не добежала. Упала в снег, схватилась за живот.

Акушерка приехала через час. Всё уже кончилось.

— Извините, матушка, — сказала она. — Не сохранили.

Мария лежала на кровати, глядя в потолок.

— Сколько раз я это уже пережила, — прошептала она.

Акушерка вздохнула, села рядом.

— Я вам правду скажу, барыня. Организм ваш уже не тот. Слишком много родов, слишком много потерь. Этот ребёнок — последний, что мог быть.

— Последний?

— Последний. Больше не будет. Матка не выдержит.

Мария закрыла глаза.

«Последний, — думала она. — Значит, больше не будет».

— Хорошо, — сказала она. — Значит, не будет.

Весной 1835 года завод начал дышать.

Мария наладила производство. Стекло получалось чище, прочнее, чем при старых хозяевах. Рабочие привыкли к ней, перестали хмуриться. Даже уважать начали.

— Барыня, а вы где учились? — спросил мастер.