Страница 32 из 43
Глава 16. Последний сын
«Иногда, чтобы вырасти, нужно отпустить. А иногда, чтобы выжить, нужно остаться».
— Из записок Марии Корсаковой
Весной 1833 года Ольгу обвенчали.
Церковь стояла на пригорке, ветер трепал платки прихожанок. Ольга шла под венец в белом платье, которое шила всю зиму. Мария смотрела на дочь и вспоминала себя: шестнадцатилетнюю, испуганную, сжимающую край платья.
Ольга не сжимала край. Она шла ровно, смотрела прямо.
— Боишься? — спросила Мария перед выходом.
— Страшно, — призналась дочь. — Но он хороший. Я справлюсь.
— Справишься, — кивнула Мария.
После венчания был тихий обед. Жених, Иван Петрович Медведев, держался степенно, пил мало, на молодую жену поглядывал с уважением.
— Береги её, — повторил Иван Павлович, когда гости начали расходиться.
— Будьте покойны, — ответствовал зять.
Вечером, когда гости разошлись, Мария сидела у окна и смотрела на пустую кровать Ольги.
«Первая ласточка, — подумала она. — Улетела».
Слёз не было. Только тихая, тягучая пустота в груди.
Мария смотрела на пустую комнату и чувствовала: дом стал меньше. Одним голосом, одним смехом, одним топотом меньше. Екатерина забрала её комнату, переставила мебель, повесила свои вышивки. Мария не возражала.
— Пусть, — сказала она. — Каждая хозяйка по-своему.
Но она не позволяла себе долго грустить, внутри уже росла новая жизнь. Дом сразу стал тише.
Она поняла ещё весной, сразу после свадьбы Ольги. Тошнота по утрам, тяжесть, задержка. Тогда она не сказала мужу: боялась сглазить, боялась, что ребёнок не выживет, как многие до него.
К лету живот уже округлился. Иван Павлович заметил и лишь улыбнулся. Он знал, что она не любит говорить о беременности до тех пор, пока ребёнок не начнёт шевелиться.
Аполлинария после свадьбы сестры замкнулась ещё больше. Целыми днями сидела в своей комнате, молилась, перебирала чётки. Мария заглядывала, но не мешала.
В июне она застала дочь за необычным занятием.
— Что это? — спросила Мария.
— Рубаха. Для сирот.
— Своим сёстрам не шьёшь, а для чужих?
— У сестёр есть. А у сирот нет.
Мария села рядом. Аполлинария шила быстро, мелкими стежками, не поднимая головы.
— Ты всё ещё думаешь о монастыре? — спросила Мария прямо.
— Думаю.
— Я не пущу.
Аполлинария подняла голову. Глаза тёмные, упрямые.
— Почему, мама?
— Потому что ты мне нужна. — Мария сжала плечи дочери. — Когда я состарюсь, когда ослепну, когда не смогу ходить… Кто закроет мне глаза? Кто подаст воды? Кто будет рядом у смертного одра?
— Но, мама…
— Нет, Полинька. Ты останешься. Ты дочь, от которой я жду в старости подкрепления и отрады.
Аполлинария смотрела на мать, губы дрожали. Она хотела возразить, но слова застряли в горле.
Мария притянула дочь к себе, обняла.
— Я люблю тебя, — сказала она. — И я не могу отпустить тебя в монастырь. Не сейчас. Может, когда-нибудь, но не сейчас. Ты нужна мне здесь.
Аполлинария уткнулась в мамино плечо и заплакала. Тихо, навзрыд. Мария гладила её по голове, чувствуя, как тонкие плечи сотрясаются.
«Я не имею права отпускать её, — думала Мария. — Она сильная. И она мне нужна. А Богу я и так молюсь каждый день».
Долго они сидели так.
Потом Аполлинария отстранилась, вытерла слёзы.
— Хорошо, — сказала она. — Я останусь. Но я буду помогать бедным. Буду шить для них, ходить к больным, раздавать то, что у меня есть.
— Делай, — ответила Мария. — Только останься.
Аполлинария кивнула и вышла из комнаты. Мария смотрела ей вслед. Тонкая, прямая, с высоко поднятой головой.
«Калмыцкая кровь, — подумала она. — Только её Бог не огонь, а крест».
Аполлинария сдержала слово. Она не вернулась к разговорам о монастыре. Но шитьё не бросила. Теперь она шила больше: для бедных, для больных, для тех, у кого не было даже лишней тряпицы. Деньги на ткань выпрашивала у отца, у Корнильевых, даже у приказчиков в лавке.
Мария видела, как дочь раздаёт рубахи соседским ребятишкам. Как таскает лекарства от кашля старухам, которых никто не навещает. Как просиживает у постелей больных, забывая о себе.
«Не в монастырь, — думала Мария, — так в мир. Всё равно служение».
В октябре 1833 года Иван Павлович принёс весть из научного мира. Французский алхимик Пеллетье выделил из хинной коры алкалоид, вещество, которое излечивало лихорадку.
— Хинин, — прочитал он по слогам. — Говорят, помогает от малярии.
— У нас в Сибири малярии нет, — заметила Мария.
— Но вдруг пригодится. Запиши.
Мария записала: «Хинин, Пеллетье, 1833. Лечит лихорадку. Получают из коры хинного дерева». Рядом приписала: «Попробовать заварить кору ивы. Может, тоже поможет? Ивовая кора горьковата, её кладут в отвары».
Она пила отвары дважды в день. Когда срок стал большим, почти не вставала с постели, чтобы сохранить беременность. Дети помогали: Лиза приносила еду, Аполлинария сидела рядом, читала вслух. Даже Катя, которая всегда была в танцах, заглядывала, спрашивала, не нужно ли чего.
— Ничего не нужно, — отвечала Мария. — Пусть он просто живёт.
Ребёнок шевелился редко, но уверенно. Слабые толчки, будто проверял, есть ли ещё место в этом мире для него.
Мария прижимала ладонь к животу и шептала:
— Живи. Пожалуйста. Живи.
27 января 1834 года выдалось морозным.
Тобольск застыл, дымил трубами, скрипел снегом. Мария лежала на кровати, сжимала спинку, не кричала. Рядом хлопотала акушерка.
Роды были долгими. Мария сжимала зубы, считала до десяти, потом снова. В голове крутилось: «Я должна родить. Я должна его сохранить. Он будет жить».
К полудню акушерка приняла тугой, крикливый свёрток.
— Мальчик! — объявила она, улыбаясь. — Крепкий, здоровый. И голосистый, как его брат.
Мария протянула руки. Ребёнок тёплый, живой. Маленькое личико красное, сморщенное, но уже с проступившими чертами.
— Дмитрий, — прошептала Мария.
Она прижала его к груди и заплакала. Впервые за долгое время не от горя, а от облегчения. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом.
— Живой, — шептала она. — Живой. Спасибо.
Иван Павлович заглянул в дверь, увидел сына, замер.
— Дмитрий? — спросил он. — Ты хотела назвать его в честь отца.
— Да, — ответила Мария. — Пусть он будет достоин этого имени. Пусть он вырастет и сделает что-то великое. Я чувствую, что он сможет. Он особенный.