Кружево и пепел

Глава 15. Прозрачное утро

«Иногда стекло получается не с первого раза. Но оно того стоит».

— Из записок Марии Корсаковой

1832 год выдался на удивление спокойным.

Ни эпидемий, ни смертей, ни тревожных вестей из столицы. Тобольск жил своей размеренной жизнью: купцы торговали, чиновники брали взятки, дети рождались и умирали в привычном для Сибири ритме.

Живот рос ровно, ребёнок шевелился часто и сильно.

— Боевой, — говорила она мужу.

— Все наши боевые.

В мае Иван Павлович принёс из города свежий журнал. На обложке был портрет немца с бакенбардами.

— Пишут о Либихе и Вёлере. Тех, что получили мочевину. Теперь они открыли радикал бензоил.

— Что за радикал? — спросила Мария, откладывая шитьё.

— Группа атомов, которая переходит из одного вещества в другое, не распадаясь. Как семечко в яблоке. Его можно пересадить в другое дерево, и вырастет то же самое.

Мария взяла журнал, перечитала заметку. Записала в тетрадь:

«Радикал бензоил. Сохраняется при реакциях. Подобно тому, как мои рецепты сохраняются, даже когда я меняю цвет стекла».

— Это великое открытие, — сказал Иван Павлович. — Говорят, Либих и Вёлер теперь самые известные алхимики в Европе.

— Им легко, — усмехнулась Мария. — У них нет шестерых детей.

— Было бы больше, если бы жёны не мешали.

Мария рассмеялась этой шутке.

В июне она завершила опыт, который начала ещё весной. Попытка получить стекло с добавлением толчёного уральского кварцита. Кварцит был твёрже обычного песка, плавился дольше, но результат превзошёл ожидания.

Образец получился прозрачным, с лёгким дымчатым оттенком. И прочным.

— Вот это стекло, — сказала она мужу, показывая пластинку. — Для окон, для колб, для всего.

— Название придумала?

— Кварцевое. Просто и ясно.

Иван Павлович повертел пластинку на свету. В ней почти не было пузырьков, только едва заметные прожилки, похожие на морозные узоры.

— Продавать можно?

— Можно, но у нас нет средств на производство.

Мария убрала образец на верхнюю полку, туда, где среди берестяных коробок лежали самые удачные её работы.

Лето выдалось тёплым. Дни тянулись долгие, светлые. Дети пропадали на улице с утра до вечера.

Иван, которому шёл девятый год, командовал сестрами. Он построил из досок шалаш во дворе, объявил его крепостью и никого туда не пускал.

— Я генерал! — кричал он.

— А кто тогда папа? — спрашивала Аполлинария.

— Папа — главный генерал. А я — младший.

Мария-младшая, пяти лет, бегала за братом хвостом. Он её не гнал. Иногда давал поручения: принести воды, найти палку, посторожить вход.

— Она у тебя в подчинённых, — смеялась Мария.

— Она мой адъютант, — важно отвечал Ваня.

В июле выяснилось, что сватовство Кати, которой шёл шестнадцатый год, расстроилось.

Жених, молодой приказчик из лавки Корнильевых, неожиданно уехал в Петербург по делам дяди. Прислал письмо: «Прости. Может, через год вернусь». Катя прорыдала вечер, потом успокоилась.

— Не горюй, — сказала Мария. — Значит, не судьба.

— А может, судьба, но позже? — спросила дочь.

— Может, и позже. Время покажет.

Катя вытерла слёзы и ушла к подругам танцевать. Она часто пропадала в гостях у Корнильевых, возвращалась поздно, чем вызывала недовольство отца.

— Пусть, — сказала Мария. — Ей надо нагуляться.

— Нагуляется и замуж не возьмут.

— Возьмут. Красивых всегда берут.

Иван Павлович махнул рукой.

А вскоре засватали Ольгу, которой шёл восемнадцатый год. Она стала красивой, статной, с длинной русой косой.

Жених приехал из Ялуторовска, купец и фабрикант Иван Петрович Медведев. Не молодой, тридцати двух лет, но статный, с окладистой бородой и цепким взглядом. При нём были дарственные грамоты на фабрики, медаль от государя за устройство производства.

— Хотел попросить руки, — сказал он Марии, — вашей дочери Оленьки. Если вы не против.

— А она сама что говорит?

Ольга стояла в дверях, покрасневшая, теребила край фартука.

— Я согласна, — прошептала она.

Мария посмотрела на дочь. В её глазах не было сомнений. Только робкая радость и страх перед новым.

— Тогда с Богом, — сказала Мария.

Иван Павлович долго мялся, но потом пожал жениху руку.

— Береги её, — сказал он.

Свадьбу назначили на весну 1833 года. Ольга шила приданое, краснела, когда заговаривали о женихе.

Аполлинария, которой шёл двенадцатый год, всё чаще задерживалась в своей комнате. Мария заставала её за молитвой.

— Ты идёшь гулять? — спрашивала она.

— Нет, я молюсь.

— Молись, но гуляй.

Аполлинария вздыхала, но выходила во двор. Садилась на лавку, смотрела в небо, перебирала чётки.

Мария не мешала. Вера тоже алхимия.

Лиза, которой шёл десятый год, по-прежнему была бледной и тихой. Кашляла реже, но слабость оставалась.

— Мам, я хочу научиться делать стекло, — сказала она однажды.

— Зачем?

— Чтобы тебе помогать.

Мария взяла её за руку, подвела к печи. Показала баночки с порошками.

— Это кварцевый песок. Это сода. Это известь. Смешаешь, нагреешь — получишь стекло.

— А если добавить цвет?

— Тогда цветное.

Лиза долго рассматривала, потом сказала:

— Я попробую.

— Попробуй.

Мария оставила её у печи. Через час вернулась. Лиза стояла над тиглем, помешивала массу железной палкой. Лицо сосредоточенное, губы сжаты.

— Не боишься?

— Боюсь. Но интересно.

— Это главное.

В августе, когда жара спала, Мария почувствовала первые схватки.

Произошло это за ужином. Она отставила тарелку, переждала волну, потом спокойно сказала мужу:

— Кажется, началось.

Иван Павлович побежал за акушеркой. Мария поднялась наверх, легла на кровать. Рядом суетилась Ольга.

— Принеси воды, — попросила Мария.

— Сейчас.

Дочь прибежала с ковшом. Мария выпила, закрыла глаза.

Роды шли быстро, к полуночи акушерка приняла мальчика. Он орал, не переставая, будто доказывал всем, что имеет право на этот мир.

— Здоровяк, — сказала акушерка, заворачивая его в тряпицу. — Будет бегать, как его брат.

Мария взяла сына. Он уставился на неё мутными глазами, на секунду замолк, потом снова закричал.

— Павел, — сказала она.

За дверью послышался топот. Ваня проснулся и требовал посмотреть на брата. Мария разрешила войти. Ваня замер у кровати, вытянув шею.

— Какой маленький, — разочарованно протянул он.