Страница 29 из 43
Ответ пришёл через месяц: «В Петербурге спокойно, про Москву ходят слухи всякие. Царь приказал не пускать заразу. А у вас, слышал, тиф косит?»
Мария вздохнула. Брат жил в своём мире.
Весной 1831 года Аполлинария снова заговорила о монастыре.
Мария сидела у окна, перебирала образцы. Дочь подошла, села рядом.
— Мам, я серьёзно.
— Я знаю.
— Ты не против?
— Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— В монастыре я буду счастлива.
Мария посмотрела на дочь. Упрямая, как сама. Калмыцкая кровь течёт не только в стекле, но и в этом худом, колючем подростке.
— Подожди ещё пару лет, — сказала она. — А потом решай.
— Я уже решила.
— Решения меняются.
Позже она заглянула в комнату дочери. Аполлинария стояла на коленях перед маленькой иконой Спаса Нерукотворного. Губы девочки шевелились, глаза были закрыты.
Мария тихо притворила дверь.
«Пусть, — подумала она. — Вера — тоже алхимия. Только превращает не свинец в золото, а отчаяние в надежду».
Иван Павлович принёс новость о Польше. Война затягивалась. Русские войска наступали, но поляки сопротивлялись.
— Брат Василий пишет, что в армию рекрутов берут. Может, коснётся и нас.
— У нас только Иван маленький. До него далеко.
— А племянники?
Мария промолчала. Но ночью, когда они лежали в темноте, Иван Павлович сказал:
— Я боюсь не за племянников. Я боюсь за Ваню. Когда он вырастет, его заберут.
— Не заберут, — ответила Мария. — Я не отдам.
— Ты не сможешь помешать.
— Смогу. Я найду способ. Освобождение от службы за учёбу? Пусть учится. Станет алхимиком. Ученых не забирают.
Он усмехнулся, но в голосе не было веселья.
Осенью 1831 года в семье случилась радость: Катя получила предложение.
От простого приказчика из лавки Корнильевых, молодого, бойкого, с веснушками.
— Мам, я согласна! — объявила она.
— Ты уверена?
— Он хороший. Он любит меня.
Мария не стала отговаривать. Катя была не глупа, но не любила алхимию. Рисовала, пела, мечтала о доме.
— Когда свадьба?
— Через год. Мы подкопим.
Иван Павлович почесал затылок, но не возражал.
В декабре 1831 года Мария снова забеременела.
Она сидела у печи, смотрела на огонь и считала. Пятнадцатая беременность. Седьмой, если выживет. Но выживет ли?
Она пила отвар дважды в день. Молилась. Но внутри жил холодок. Столько потерь и всё равно идёшь дальше.
1832 год принёс новые вести из мира алхимии.
Иван Павлович достал журнал, прочитал вслух:
— Либих и Вёлер, те самые, что получили мочевину, открыли бензоидный радикал.
— Что это? — спросила Мария.
— Они выделили группу атомов, которая переходит из одного вещества в другое, не распадаясь. Как клей, который скрепляет разные доски.
Мария задумалась.
— Как цвет в стекле? Можно убрать и поставить в другую шихту?
— Наверное. Они назвали это радикалом.
Она записала: «Радикал — неизменная группа атомов. Как основа стекла. Песок+сода+известь — мой радикал. Цвет можно менять».
— Говорят, это начало теории органической алхимии, — добавил муж.
В феврале Мария получила письмо от брата Василия.
«В Петербурге открыли высшее химическое училище. Готовят специалистов для заводов. Может, пригодится твоим дочерям?»
Мария усмехнулась. Её дочери выходили замуж или собирались в монастырь. Только Маша хотела учиться. Но Маши не было.
В марте 1832 года, когда снег начал таять, Иван Павлович принёс указ императора. Польская конституция ликвидирована. Восстание подавлено.
— Теперь поляки будут жить как все.
— Как все — это как? — спросила Мария.
— Без своих законов.
Она промолчала. Не до политики.
Ребёнок в животе шевелился. Она положила ладонь.
«Удастся ли мне тебя удержать? — подумала она».
Ответа не было.
За окном стучала капель. Тобольск оживал. Девочки играли в соседней комнате. Ваня что-то мастерил из дерева. Мария-младшая таскала его инструменты.
«Они растут, — подумала Мария. — А я всё ещё здесь. У печи. У тетради. У своей мечты, которая не сгорела».
Она поставила новую колбу на огонь. Пламя отразилось в стекле, раскололось на сотни искр.
«Как моя жизнь, — подумала Мария. — Одна, но дробится на тысячи осколков. Дети, опыты, потери, надежды».
Она провела пальцем по колбе. Горячая, но не обжигает.
«Ты будешь жить, — прошептала она животу. — Не потому что ты лучше других. А потому что я не сдамся. Ни в этот раз, ни в следующий».
В животе что-то дрогнуло. Живое. Настырное. Её.