Страница 28 из 43
Глава 14. Узкая грань
«Жизнь — это стекло: иногда трескается от собственного веса».
— Из записок Марии Корсаковой
В начале 1830 года в доме Ветровых снова запахло травами.
Мария ходила тяжело, живот рос неохотно, ребёнок шевелился редко. Она пила отвар утром и вечером, но чувствовала, что что-то не так.
— Шевелится? — спросила акушерка, щупая живот.
— Иногда.
— Маловато для шестого месяца.
Мария не ответила. Она знала. Но что делать, не понимала.
В феврале пришли тревожные вести. Иван Павлович вернулся из города с газетой.
— В Польше восстание, — сказал он. — Шляхта подняла мятеж.
— Варшава захвачена?
— Ещё нет. Но говорят, русские войска идут на подавление.
Мария молчала. Её война была здесь, в её теле.
В апреле 1830 года она родила раньше срока.
Схватки начались в полночь. Мария лежала на кровати, сжимала спинку, не кричала, не было сил. Ребёнок шёл тяжело, будто не хотел выходить.
Акушерка приехала к утру.
— Тужься, матушка!
— Не могу.
— Надо!
Мария тужилась, но ничего не выходило. К полудню ребёнок показался. Маленький, синюшный. Мальчик.
Он не заплакал.
Акушерка шлёпнула его по попке. Тихо. Перевернула, растёрла.
— Дышит? — спросила Мария.
— Едва.
Мальчик прожил несколько часов. Мария держала его на руках, смотрела на тонкие пальцы, на светлый пушок на голове. Потом он перестал дышать.
— Недоношенный, матушка. Лёгкие не раскрылись.
Мария кивнула.
Она не плакала. Не было сил.
Иван Павлович зашёл в комнату, увидел свёрток, сел на стул. Долго молчал. Потом спросил:
— Назовём?
— Нет.
— Хоть как-нибудь.
— Не надо. Это больно.
Она лежала, глядя в потолок. В голове крутилось: «Ещё один. Ещё один, которого я не удержала. Может, я проклята? Может, мои руки не для того, чтобы держать детей, а чтобы держать колбы?»
Она сжала кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль отрезвила.
«Нет. Не проклята. Просто война. Я воюю за каждого. И проигрываю битвы, но не войну».
Мария завернула тело сама, отдала мужу. Похороны были тихими.
Лето 1830 года выдалось жарким и душным.
По слухам, в Тобольске появилась холера. Мария не пускала детей на улицу, заваривала можжевельник, протирала ручки уксусом. Соседки качали головами: «Чудная». Но Марии было всё равно. Она читала в газетах, что холера не берёт те места, где чисто.
К счастью, их дом миновала беда. А в июле Иван Павлович принёс газету: в Тамбове бунт. Народ напал на губернатора, думают, что чиновники морят их умышленно.
— Глупость, — сказал он.
— Люди боятся, — ответила Мария. — Боятся и злятся. У нас-то пронесло.
Она продолжала протирать углы уксусом. Старшие девочки помогали.
В доме было шестеро детей. Ольге, старшей, шёл шестнадцатый год. Она стала красивой, высокой, с короткой русой косой. Мария смотрела на дочь и вспоминала Машу. Похожа. Только волосы немного темнее.
— Мам, а ты выйдешь замуж? — спросила вдруг Аполлинария, которой шёл десятый год.
— Я уже замужем.
— Ну, когда папа умрёт.
— Не говори глупостей.
— А я не хочу замуж. Я хочу в монастырь.
Мария отложила тряпку.
— Какой монастырь?
— Настоящий. Там тихо. Там можно молиться.
— Ты слишком маленькая, чтобы решать.
— Я уже большая. Я знаю.
Мария посмотрела на дочь. Упрямый подбородок, сжатые губы. Как бабка Анисья.
«Вся в калмыцкую кровь, — подумала Мария. — Только вера другая».
— Подрастёшь, потом поговорим, — сказала она.
Аполлинария надулась, но спорить не стала. Ушла в угол, достала икону и долго молилась.
Елизавете, Лизе, шёл восьмой год. Она всё ещё была бледной, кашляла по ночам, но держалась.
— Мам, почему я болею? — спросила она однажды.
— Потому что ты родилась слабенькой.
— А я стану сильной?
— Станешь.
— Как ты?
— Как я? — улыбнулась Мария. — Я вообще-то тоже не железная.
— Но ты не сдаёшься.
— Потому что у меня есть вы.
Лиза прижалась к матери. Мария погладила её по голове.
Екатерина, которой шёл четырнадцатый год, перестала помогать с алхимией. Её интересовали танцы, вышивание, сплетни. Мария не мешала. Каждая выбирает своё.
Иван рос бойким. Ему было шесть лет, он носился по двору, дрался с соседскими мальчишками, разбил ещё несколько колб. Мария не ругалась. Пусть.
Мария-младшая, которой шёл третий год, тянулась за братом. Требовала тех же игрушек, тех же забав. Ваня таскал её за собой, учил лазать по заборам.
— Осторожно, — говорила Мария.
— Я осторожно! — кричал он и тут же падал.
Осенью 1830 года Мария вернулась к опытам.
Иван Павлович принёс из города свежие журналы.
— Пишут, что в Швеции открыли новый металл. Назвали ванадий.
— Что за ванадий?
— В честь богини красоты. Он даёт яркие цвета.
Мария перечитала заметку. «Ванадий, в честь Ванадис, скандинавской богини. Соединения: красные, жёлтые, синие».
Она записала в тетрадь: «Попробовать окрашивать стекло ванадием, если достану. Может, новый оттенок?»
— Достать не смогу, — поджал губы муж.
— Знаю. Но записать надо.
Она попыталась сделать сама. Перерыла всю свою лабораторию. Ничего похожего. Написала брату в Петербург, просила прислать хоть крупицу. Ответ пришёл через три месяца: «Ванадий редок, дорог. Жди, может получится достать».
Она ждала. Но до Сибири он так и не доехал.
В декабре пришли новости о Фарадее. Англичанин открыл электромагнитную индукцию. Иван Павлович читал вслух:
— Если двигать магнит внутри медной катушки, возникает электрический ток.
— Ток? — переспросила Мария.
— Да. Как молния, только слабее. Говорят, на этом можно делать машины.
— У нас в Тобольске?
— Пока нет.
Мария записала: «Фарадей, электромагнетизм. Магнит + катушка = ток. Связь с печью? Обогрев?»
1831 год начался с тревог.
Холера добралась до Москвы. Иван Павлович читал газеты мрачно. В городе бунтовали. Говорили, что лекари подсыпают яд, что чиновники наживаются на смерти.
— Глупость, — сказал он.
— Люди боятся, — ответила Мария. — Боятся и злятся.
— А ты боишься?
— У меня шестеро детей. Я боюсь, что они останутся сиротами.
Она написала письмо брату Василию в Петербург: «У нас холера прошла, слава богу. Вы там как? Говорят, в Москве бунтуют».