Страница 23 из 43
Глава 12. Обрезанные локоны
«Волосы отрастают. Время — нет».
— Из записок Марии Корсаковой
Лето 1825 года выдалось душным. Тобольск задыхался в пыли, мухи лезли в лица, дети капризничали. Мария почти не выходила из дома, живот уже не позволял. Она сидела у раскрытого окна, перебирала образцы стекла, учила Машу латыни.
— Мам, а зачем мне это? — спрашивала дочь, которой шёл четырнадцатый год.
— Чтобы понимать книги, которые я тебе оставлю.
— Ты что, умираешь?
— Нет. Но когда-нибудь.
Маша обиженно поджала губы, но продолжила учиться.
В августе Мария родила на два месяца раньше срока. Схватки начались ночью, тихие, почти безболезненные. Она не стала будить мужа: лежала, смотрела в потолок и считала.
К утру акушерка приняла тельце. Маленькое, синюшное. Повитуха покачала головой, завернула в тряпицу.
— Имени не надо, матушка.
— Имени не надо, — эхом повторила Мария.
Она даже не спросила, мальчик или девочка. Откинулась на подушку, закрыла глаза.
Иван Павлович заглянул в дверь, увидел свёрток на столе, закрыл лицо руками. Вышел в коридор, не сказав ни слова. Только глухой стук кулаком в стену.
Через неделю Мария встала к печи. Горшок треснул на второй плавке. Спекшаяся масса вытекла на кирпичи, застыла уродливой лепёшкой. Мария выскребла её кочергой, загрузила новую шихту.
— Может, отдохнёшь? — спросил муж, стоя в дверях.
— Отдых не помогает, — ответила она, не оборачиваясь. — Работа помогает.
Он не спорил.
Осенью 1825 года в Тобольске только и говорили, что о смерти царя. Александр Первый скончался в Таганроге, говорят, от тифа. Сразу зашептались: отравили, подменили, жив и скрывается.
Иван Павлович принёс газету, читал вслух за ужином. Мария слушала краем уха, помогая Лизе управляться с ложкой.
— Теперь на трон должен взойти Константин, но он отрёкся. Будет Николай. В столице бунт. Дворяне вышли на площадь.
— И что им нужно? — спросила Маша.
— Конституции. Свободы.
Мария хмыкнула.
— А мне нужна новая печь. Восстания до нас не дойдут.
— Ты всегда о своём, — усмехнулся муж.
— Всегда. Иначе с ума сойду.
Девочки захихикали. Лиза выпачкала кашей подбородок. Аполлинария дразнила её, показывая язык. В доме пахло щами, мокрыми пелёнками и немного серой из маминого кабинета.
В декабре пришли вести о восстании на Сенатской площади. Пушки стреляли в людей, говорят, убитых и раненых сотни. Новый император Николай Первый железной рукой брался за порядок.
— Вот и свобода, — сказал Иван Павлович, откладывая газету. — Расстреляли.
— Свобода не даётся, — ответила Мария, укачивая Ивана. — Её завоёвывают. И не всегда словами.
— Ты за кого?
— Я за то, чтобы мои дети были сыты. Остальное — после.
Она не договорила: после того, как у неё засверкает стекло. После того, как она перестанет бояться потерять ещё одного.
Настоящий удар пришёл в марте 1826 года.
Мария потеряла ребёнка на шестом месяце. Мальчика, как сказала акушерка. Он уже толкался, уже жил своей маленькой жизнью и вдруг затих.
Акушерка вынула тело, показала. Синий, кожа прозрачная, кулачки сжаты. Пальчики тонкие, как спички.
Мария взяла его в руки. Холодный. Тяжёлый. Неподъёмный для такой крошки.
Она сидела с ним час. Гладила крошечные пальцы, запоминала лицо. Маленькое, сплюснутое, с проступившими чертами. Потом завернула сама, отдала мужу.
Иван Павлович принял свёрток, не поднимая глаз. У него дёргалось левое веко. Оно всегда дёргалось от волнения.
— Давай назовём, — сказал он глухо. — Хоть как-нибудь. Для себя.
— Не надо, — ответила Мария, глядя в стену.
— Почему?
Она повернулась к нему. В первый раз за много дней посмотрела в красные, опухшие, чужие глаза.
— Потому что если дать имя, то он становится настоящим. А настоящий — умер. Легче, когда его нет. Когда он просто... выкидыш. Медицинский факт.
— А для меня он был ребёнком, — тихо сказал Иван Павлович. Голос дрогнул.
Мария молчала. Потом взяла его руку, холодную, с длинными пальцами учителя.
— Прости, — сказала она. — Я не могу сейчас жалеть. Если начну — не остановлюсь. А останавливаться нельзя. У нас ещё шестеро живых.
Он кивнул, сжал её пальцы. Так они сидели долго. Муж и жена, у которых только что умер сын. И ни слова утешения. Потому что слов не было.
Весной 1826 года в гимназии, где служил Иван Павлович, начались сокращения. Новый министр, говорят, решил сэкономить. Пришли бумаги, запестрели приказы.
— Могут уволить, — сказал он за ужином, вернувшись из города.
— Нельзя этого допустить, — ответила Мария, откладывая ложку. — У нас дети.
Она написала прошение директору той же ночью. Села за стол, зажгла свечу, вывела чётким, красивым почерком:
«Имею честь покорнейше просить сохранить за моим супругом место ввиду многодетности».
Перечислила детей: Мария, Ольга, Екатерина, Аполлинария, Елизавета, Иван.
— Подпиши и отнеси, — сказала мужу утром.
— Не уверен, что это поможет.
— Поможет или нет, узнаешь, когда отнесёшь.
Директор сохранил место. Иван Павлович получил дополнительные часы в вечерних классах для солдатских детей. Возвращался домой поздно, уставший, пахнущий махоркой и мелом.
Мария встречала его горячим чаем. Не спрашивала, как прошёл день. Просто ставила кружку на стол и садилась рядом.
«Мы команда, — думала она. — Даже когда не говорим».
Летом 1826 года Мария занялась новым опытом.
Её заинтересовали слухи о составе, который ускоряет рост гороха. Она смешивала селитру, золу, толчёный уголь, поливала рассаду на подоконнике. Девочки помогали: Ольга приносила воду, Катя держала горшки, Аполлинария пыталась тыкать пальцем в землю.
— Не мешай, — говорила Мария.
— Я помогаю! — возражала дочка.
— Помогать — это когда делаешь то, что просят. А не то, что хочется.
Аполлинария надулась и отошла.
Опыт №84: раствор селитры и настоя крапивы. Мария полила горох, поставила на солнечное окно. Через три дня ростки вытянулись на два пальца, быстрее обычного.
«Азот, — записала она в тетрадь. — Видимо, то, что нужно зелени. Если найти способ насыщать им почву, урожаи вырастут вдвое».
Опыт №87: она прокалила кости животных, растолкла в ступке до мелкой пыли, смешала с золой. Посыпала грядку в огороде. Картошка выросла крупная, гладкая, без червоточин.
«Кальций и фосфор, — написала она. — Как в стекле, только для корней. Надо запомнить».