Страница 18 из 43
Аполлинария росла не по дням, а по часам. В месяц держала голову. В три переворачивалась. В пять сидела. Не болела: ни разу не хлюпала носом, не кашляла. Спала спокойно, ела жадно, улыбалась редко, но метко.
— Крепкая, — говорила Мария. — Такая не сломается.
Свекровь крестилась:
— Дай Бог, чтобы все такие были.
Мария вспомнила тех, кто не выжил. Маленькие синюшные тельца, прозрачная кожа, тонкие руки. И эту — красную, сильную, крикливую.
«Может, травы помогли, — подумала она. — Может, молитвы. Может, просто её время пришло».
Весной и летом 1821 года Мария продолжала опыты.
Она получила стекло цвета утренней зари. Смесь оксида железа и крошечной доли золота. Цвет переливался от розового к золотистому, менялся в зависимости от освещения.
— Как живое, — сказал Иван Павлович.
— Это просто стекло, — ответила Мария.
Но себе призналась: красиво. Очень красиво.
Она закончила работу над «углем для черчения»: растопила на водяной бане пчелиный воск, добавила льняное масло, сажу от берёзовых углей. Мешала деревянной палочкой, пока масса не стала тёмной и вязкой. Разлила в трубочки из бересты, дала застыть. Получились серые стержни, которые писали на стекле и смывались тряпкой.
Маша исписала три старых колбы каракулями, потом тщательно отмыла.
— Удобно, — сказала она.
Мария улыбнулась.
— Пригодится для черновиков, — сказала она Маше. — Будешь учиться писать на стекле. Это лучше, чем тратить бумагу.
Осенью 1821 года Мария перечитала свою тетрадь.
Пятьдесят три опыта, двадцать семь рецептов, пятнадцать чертежей печей и тиглей. Ни одного готового продукта, который можно продать. Но было другое. Знание. Оно росло, крепло, как тот самый стебель.
«Когда-нибудь, — подумала она, — мои дети возьмут эти записи и сделают то, что я не успела. Или внуки. Или правнуки. Главное — записать».
Она посмотрела на Аполлинарию. Та спала в люльке, раскинув ручки, улыбаясь во сне. Крепкая, здоровая, живая.
Рядом возились Маша, Ольга, Катя. Четыре девочки.
«Ничего, — подумала Мария. — Ещё будут мальчики. Я подожду».
Она поставила новую колбу на огонь, насыпала соду, песок, известь. Печь дышала жаром, обещая новые открытия. За окном кружились первые снежинки.
Тобольск замерзал.
А Мария продолжала плавить стекло. Для себя, для детей, для тех, кто прочитает её записи через сто лет.