Страница 17 из 43
Глава 9. Утренняя заря
«Здоровье ребёнка начинается в материнской утробе. И в материнской голове тоже».
— Из записок Марии Корсаковой
1820 год пришёл в Тобольск с оттепелью.
Снег оседал, оголяя чёрные крыши, мокрые дороги, первые проталины. Печь во дворе заработала с новой силой. Мария плавила, смешивала, записывала. Дети мельтешили под ногами, мешали, но она не прогоняла.
— Смотрите, — говорила она, насыпая в колбу медный купорос. — Сейчас будет синий цвет.
Маша, которой шёл девятый год, смотрела во все глаза. Ольга и Катя возились на полу с деревянными ложками.
— Мама, а можно я сама? — спросила Маша.
— Позже. Сначала научись не обжигаться.
Она показывала, как держать колбу, как сыпать порошки, как не дышать над парами. Маша слушала, запоминала, но руки всё равно тянулись к запретному.
В Сибири в то время свирепствовала цинга. Люди опухали, кровоточили дёсны, выпадали зубы. Мария знала, что помогает квашеная капуста, отвар сосновой хвои, клюква.
Она добавила в свои записи:
«Кому не хватает свежих овощей — пить хвойный настой. Горько, но полезно. Можно смешать с мёдом для вкуса».
А для детей, когда они начинали капризничать, варила кисель из клюквы: тёплый, тягучий, пахнущий лесом.
Однажды, когда Мария вышла на минуту, Маша насыпала в воду соду и уксус. Жидкость зашипела, выплеснулась на пол. Девочка испугалась, заплакала.
— Не плачь, — сказала Мария, вернувшись. — Это опыт. Ты узнала, что уксус и сода дают пену. А теперь вытирай.
Маша вытерла. И с тех пор стала помогать. Приносила порошки, держала колбы, даже записывала под диктовку.
«Моя помощница», — подумала Мария. И улыбнулась.
Ольга, которой шёл шестой год, помогать не рвалась. Она сидела у окна, перебирала разноцветные стёклышки из маминых неудачных опытов. Складывала их в узоры, как мозаику.
Катя, четырёх лет, просто смотрела. Смотрела так пристально, что Мария иногда вздрагивала.
Маша вытерла пол. Потом спросила:
— Мам, а если я буду алхимиком, я тоже смогу рожать детей?
Мария замерла. Вопрос застал врасплох.
— Сможешь, — сказала она. — Только сначала научись беречь себя. Алхимия не терпит спешки. И материнство тоже.
— А ты бережёшь?
— Стараюсь, — ответила Мария и погладила дочь по голове.
Весной 1820 года Мария завершила опыт, которым гордилась особо.
Она создала небольшое устройство, угольный фильтр для воды.
Взяла высокую глиняную кружку, просверлила в дне дырочку, затянула тряпицей. Насыпала слой промытой гальки, потом крупного песка, потом толчёного берёзового угля, чем мельче, тем лучше. Сверху ещё слой песка. Грязную воду из лужи лила сверху, ждала, пока стечёт в подставленную миску. Капля за каплей: прозрачная, почти как родниковая.
— Можно пить? — спросила Маша.
— Можно. Но я бы прокипятила.
Она показала устройство мужу. Иван Павлович долго рассматривал, потом сказал:
— Это стоит продавать. В городах, где нет чистой воды.
— Патенты? — усмехнулась Мария. — На женщину не дают.
— Дадут. Когда-нибудь.
Она записала чертёж в тетрадь и спрятала в тайник.
Летом 1820 года Ольга заболела.
Красные пятна по всему телу, жар, озноб. Скарлатина, тогда её называли «злая горячка». Мария не спала ночами: ставила компрессы, поила отваром мать-и-мачехи, капала в рот настойку календулы.
— Божья воля, — вздыхала свекровь.
— Не божья, — отвечала Мария. — А моя. Мы её выходим.
Ольга металась в жару, бредила. Мария сидела рядом, держала за руку, читала вслух свои записи о стекле. Не потому, что это помогало. А потому, что не могла сидеть молча.
На пятый день жар спал. Девочка открыла глаза, слабо улыбнулась.
— Мама…
— Тут я, — сказала Мария.
Ольга выкарабкалась. Ещё неделю ходила бледная, но потом опять принялась капризничать, требовать каши, бегать по двору.
— Наша девочка сильнее, чем мы думаем, — сказала Мария мужу.
Ночью, когда все уснули, она вышла во двор, прижалась к холодной печи и беззвучно заплакала. Утром глаза были красными, но никто не заметил.
Он обнял её. Она не плакала. Выплакала всё прошлой ночью, когда дочка кричала в жару.
Осенью 1820 года Мария снова забеременела.
Она уже не считала, каким по счёту будет этот ребёнок. Шестым? Седьмым? Пятеро родились, трое живы. Этот пусть будет шестым, если выживет.
Она с первого месяца начала пить свой травяной сбор. Горечь, вязкость, запах лугов. Она морщилась, но пила.
— Поможет? — спросил Иван Павлович.
— Не знаю. Но хуже не будет.
Она ходила до самого Рождества. Живот рос ровно, без болей, без угроз. Ребёнок шевелился сильно, толкался в бока, будто торопился выйти на свет.
— Боевой, — сказала Мария. — Это хорошо.
В декабре пришли новости из Петербурга: император Александр подписал указ об изгнании иезуитов из России. Иван Павлович прочитал вслух за ужином.
— Церковь свою хотят очистить, — сказал он. — А наша вера, православная, от этого только крепче станет.
Мария молчала. Ей было не до политики. Она думала о том, что назовёт девочку Аполлинарией, если родится.
«Пусть будет светлой», — подумала она.
1821 год начался с трескучих морозов.
В январе Мария почти не выходила из дома. Лежала у печи, учила Машу читать по складам. Ольга и Катя возились рядом.
В феврале пришла весть, которая облетела всю Россию: русские мореплаватели Беллинсгаузен и Лазарев на шлюпах «Восток» и «Мирный» открыли новый материк — Антарктиду. Землю, которую никто никогда не видел.
— Понимаешь? — сказал Иван Павлович. — Люди нашли целый мир. Льды, горы, неведомые земли.
Мария прижала руку к животу.
— И у меня будет новый мир. Скоро.
Она почувствовала шевеление. Сильный толчок, как удар.
«Растёшь», — подумала она.
Аполлинария родилась в марте 1821 года.
Схватки начались утром, а к вечеру акушерка приняла крикливый, тугой свёрток.
— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Крупная. И голосистая. Аж уши закладывает.
Мария взяла дочь на руки. Та не плакала: требовала, бушевала, колотила кулачками.
— Аполлинария, — прошептала Мария. — Живи.
Девочка была крепкой, румяной, с густыми светлыми волосами. Глаза синие, ясные, смотрели в упор.
— Вся в тебя, — сказал Иван Павлович, заглядывая в дверь.
— Нет, — ответила Мария. — Она сама по себе.