Страница 16 из 43
«Не идеал, — записала она в дневнике. — Зато можно очистить от мути. Если пропустить через уголь дважды, привкус уходит. Способ годится для походов и деревень, где нет чистых колодцев».
Получала из золы щёлок для мытья: едкий, пахнущий дымом, но беливший холсты лучше хозяйственного мыла.
Выпаривала в уксусе кости животных, чтобы получить фосфор. Он светился, но быстро тускнел.
Смешивала глину с толчёным кирпичом и делала тигли, которые не трескались при резком нагреве. Всё записывала.
Но главное: она приготовила маточный сбор по рецепту свекрови, заваривала травы крутым кипятком и выпарила до густоты, профильтровала через уголь. Получилась мутноватая жидкость с резким вкусом.
Мария выпила полчашки, подождала час. Ничего не случилось.
Тогда она дала сбор беременной кошке, которая жила у них в конюшне. Кошка вылизала, зажмурилась, но приплод не потеряла. Через месяц родила пятерых здоровых котят.
«Не доказательство, — записала Мария. — Но повод для оптимизма».
Она перечитала тетрадь от корки до корки. Сорок семь опытов. С десяток рецептов. Ни одного готового продукта. Но это было начало. То, ради чего стоило жить.
«Мои записи, — подумала Мария. — Они пригодятся тем, кто придёт после. Может, не сейчас, через сто лет. Но пригодятся».
В августе 1819 года в Тобольске заговорили о великих открытиях.
Из столицы пришла весть: русские корабли отправились к Южному полюсу, чтобы отыскать шестой материк. Беллинсгаузен и Лазарев повели шлюпы «Восток» и «Мирный» в неизведанные воды. Мария слушала и завидовала белой завистью.
— Они ищут новые земли, — сказала она мужу. — А я сижу у печи.
— Ты ищешь новые рецепты. Разве это не то же самое?
— Наверное.
Она задумалась о том, что на свете есть не только Сибирь, не только Тобольск, не только её маленький двор с печью. Где-то далеко, за океанами, люди открывают материки. А она открывает цвет стекла и способ очистки воды. Может, это не так грандиозно. Но тоже важно.
В ноябре 1819 года вышел новый таможенный тариф.
Иван Павлович вернулся из города расстроенный: пошлины на импортные товары снизили, и теперь дешёвые европейские вещи хлынут на рынок. Сибирские купцы заволновались.
— Это значит, — объяснил он Марии, — что наши свечи, наши ткани, наша посуда будут дороже привозных. Торговля сядет.
— А нам что до этого? — спросила Мария.
— Нам — ничего. У нас нет лавки. У отца твоего — есть.
Мария вспомнила Дмитрия Ивановича, его усталые глаза, его «не сломайся». Пообещала написать ему в декабре, перед Рождеством.
Зима 1819 года выдалась снежной.
Мария сидела в своём кабинете, перебирала образцы стекла. Светящийся осколок на шнурке по-прежнему был при ней. Она смотрела на него в темноте: тусклый зелёный свет, как болотный огонёк.
«Две потери за два года, — думала она. — Имена не успели дать. В истории их не будет. А мои опыты будут. Потому что я записала».
Она посмотрела на дочерей, которые играли в соседней комнате. Маша, Ольга, Катя. Три живых стебля. Крепких. Растущих.
«Следующий, — пообещала она себе. — Следующий выживет. Я сделаю всё, чтобы выжил».
А пока метель за окном, печь во дворе, тихий смех детей.
И её тетрадь, которая станет началом чего-то большего.