Страница 15 из 43
Глава 8. Две потери
«Иногда молчание — единственное, что остаётся в ответ на вопрос „зачем“».
— Из записок Марии Корсаковой
1818 год начался с морозов.
Тобольск застыл, закутался в снег, дымил трубами. Печь во дворе остыла, в такую погоду не до опытов. Мария сидела дома, возилась с детьми, переписывала рецепты. Маша училась читать, Ольга капризничала, Екатерина спала.
В марте Мария поняла, что беременна.
Она не обрадовалась. Не испугалась. Просто отметила в календаре и продолжила жить. Живот рос, силы уходили на то, чтобы нянчить троих и поддерживать домашний очаг. Алхимия отошла на второй план. Только иногда, когда дети засыпали, она спускалась к печи, разводила маленький огонь, плавила образцы.
Летом случилось то, чего она ждала, но к чему невозможно подготовиться.
Ребёнок родился мёртвым.
Шёл только пятый месяц. Мальчик, крошечный, синюшный, с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали рёбра. Акушерка положила его на тряпицу, покачала головой:
— Мал золотник, да дорог. Но не жилец.
Мария взяла тельце, прижала к груди. Тёплое, ещё не остывшее. Одно дыхание. И всё.
— Почему так рано? — спросила она.
Акушерка пожала плечами:
— Бог дал, Бог взял. А может, матка слабая. Или ветры поднялись в те дни, когда носить надо было лежа.
Иван Павлович вошёл в комнату, сел на край кровати, взял её руку.
— Имени нет, — сказал он. — Мы даже не успели.
— Не надо, — ответила Мария.
Она знала: некрещёных хоронят без имени. Душа такого младенца остаётся в мытарствах. Ей стало больно, но она не заплакала.
Похороны были тихими. Священник пробормотал положенное. Мария не плакала. Она уже умела не плакать.
Осенью 1818 года в России случилось событие, о котором говорили даже в Сибири: открыли памятник Минину и Пожарскому в Москве. Иван Павлович принёс газету, зачитал вслух за ужином.
— В столице ставят памятник тем, кто спас Россию в Смуту. А у нас здесь каждый день смута, только никто памятников не ставит.
Мария молчала. Она смотрела на своих дочерей: Маша с Ольгой делили кусок хлеба, Екатерина таращилась на огонь в камине.
— Наш памятник — они, — сказала она наконец. — Живые. Остальное: медь и камень.
Иван Павлович не спорил.
В те же дни Мария подошла к свекрови, которая ворочала засушенные травы в кладовой.
— Матушка, вы знаете, от чего бывают выкидыши?
Старуха поджала губы.
— Знаю, дочка. Матка не держит. Или ребёнок слабый. Али порча.
— Не порча, — отрезала Мария. — Тело. Что пить, чтобы укрепить?
Свекровь вытащила с полки берестяной туесок:
— Лапчатка гусиная, спорыш, мать-и-мачеха. Заваривать кипятком, пить дважды в день. И лист брусники — от отёков. Но ты алхимик, ты сама знаешь.
Мария взяла туесок, понюхала. Травы пахли горько и надёжно.
— Я проверю, — сказала она. — Выпарю, смешаю, может, сделаю более сильное средство.
— Делай, дочка. Только дитя носить — не стекло плавить.
— Одно другому не мешает, — ответила Мария.
В декабре того же года произошло ещё одно событие, которое Мария запомнила: в Кронштадт вернулся бриг «Рюрик» после трёх лет кругосветного плавания. Она зачиталась заметкой в газете: моряки видели земли, о которых никто не знал, острова, где люди ходят почти голыми, зверей, каких нет в России.
— Хорошо им, — вздохнула она. — Плывут себе, открывают. А я сижу в Тобольске и плавлю стекло.
— Ты тоже открываешь, — сказал муж. — Другие моря. Другие берега.
Она усмехнулась, но в душе согласилась.
Зимой 1818–1819 Мария занялась тем, что назвала «женской алхимией».
Она выпаривала отвары мать-и-мачехи до густого сиропа, смешивала с мёдом, добавляла щепотку соды для мягкости. Пробовала сама. Горечь уходила, оставалась вязкая сладость.
Записывала в тетрадь: «Средство от выкидыша. На стакан кипятка две ложки сбора, выпаривать до трети. Пить тёплым, за час до еды. Не проверено на беременных. Проверю на себе, когда забеременею».
Другой опыт: настой крапивы и тысячелистника для остановки кровотечения. Она достала старые рецепты из отцовских книг, переписала. Алхимия не только превращала металлы, но и лечила болезни. Мария решила, что если не сможет спасти каждого ребёнка, то хотя бы укрепит своё тело и будущих детей.
1819 год начался с надежды. Мария снова забеременела.
Она уже не считала каким по счёту будет этот ребёнок, если родится живым. Просто ждала. Дети росли: Маше шёл восьмой год, Ольге — пятый, Екатерине — третий. Мария учила старшую читать, писать, считать. На досуге показывала опыты.
— Смотри, — говорила она, насыпая в воду соду. — Пузырьки. Это угольный газ. Он легче воздуха.
— А зачем он? — спрашивала Маша.
— Затем, чтобы знать, как устроен мир.
Однажды Маша спросила:
— Мама, а ты запишешь всё, что умеешь?
Мария замерла. Посмотрела на свою тетрадь, на колбы, на печь во дворе.
— Запишу, — сказала она. — Обязательно. Чтобы вы, все мои дети, знали то, что знаю я. И, может, пошли дальше.
В тот вечер она открыла новый раздел в дневнике: «О том, как удалять грязь с посуды с помощью золы и уксуса». Набросала рецепт, но сама поморщилась. Слабо, не доработано. Зато волосы: заметила, что от некоторых опытов пряди становятся светлее. Добавила приписку: «Может, пригодится для красоты, но раствор обжигает кожу. Не советую».
Она понимала: это не открытия. Это черновики. Но когда-нибудь, может быть, кто-то возьмёт её записи и сделает шаг дальше.
В июне 1819 года она потеряла ребёнка снова.
Опять ранний срок. Семь месяцев. Мальчик прожил несколько минут. Успел слабо закричать, надрывно и замолчать навсегда.
— Нет, — прошептала она. — Нет, не уходи.
Но ребёнок не слышал.
Мария попросила свекровь дать ему имя перед похоронами. Хотя бы в разговоре. Старуха покачала головой:
— Некрещёного нельзя, дочка. Грех.
Мария назвала его про себя: Василием. В честь брата, который далеко, в Петербурге, но о котором она помнила.
Иван Павлович стоял за дверью. Потом зашёл, опустился рядом.
Она не плакала. Внутри снова что-то затянулось, затвердело, превратилось в камень. Она завернула тело в чистую тряпицу и отдала мужу.
Летом 1819 года Мария с головой ушла в алхимию.
Она поставила новый опыт: получить вещество, которое превращает грязную воду в чистую. Перепробовала золу, толчёный уголь, песок, глину. Смешивала, фильтровала, пробовала на вкус. Лучший результат дал слой угля и песка: вода становилась прозрачной, но с привкусом.