Страница 19 из 43
Глава 10. Первый апрель
«Любовь к слабому ребёнку — это не жалость. Это война без оружия».
— Из записок Марии Корсаковой
Мария поняла, что беременна, ещё в июле. Задержка, тошнота, тяжесть внизу живота. Знакомые приметы. Она не ждала чуда. Просто достала с полки берестяной туесок с травяным сбором, заварила кипятком, выпила до дна. Горько, вязко, но привычно.
Живот рос медленно, ребёнок шевелился вяло, неохотно. Мария чувствовала, что этот не такой боевой, как Аполлинария. Тихий, слабый, будто извиняющийся за своё существование. Она пила отвар дважды в день, молилась по ночам.
«Только бы доносить, только бы был живым».
В марте по Тобольску разнеслась новость: император Александр подписал «Устав об управлении сибирскими губерниями». Иван Павлович принёс газету, зачитал за ужином.
— Отныне Сибирь разделена на два генерал-губернаторства: Западное и Восточное. Тобольск стал центром Западной. Говорят, теперь чиновников станет больше, а взяток — меньше.
— Не верю, — сказала Мария.
— И я не верю, — усмехнулся муж. — Но порядок нужен. Слишком много в Сибири воруют.
Мария вспомнила брата Василия Корнильева. Тот недавно писал из Петербурга, что торговые дела идут туго, пошлины режут, конкуренция душит.
«Если здесь порядок наведут, может, легче станет», — подумала она. Но вслух не сказала.
Ребёнок родился первого апреля 1822 года.
В тот день шёл мокрый снег, крыши обледенели, и печь во дворе стояла холодная. Мария лежала на кровати, сжимая спинку. Схватки начались ещё ночью. Сначала редкие, потом чаще, сильнее, невыносимее.
Акушерка, старая знахарка, что принимала всех её детей, хлопотала у печи.
— Тужься, матушка. Скоро уже.
— Не могу, — прошептала Мария. — Нет сил.
— Есть. Рожала же ты раньше. И сейчас родишь.
Роды были долгими, почти сутки. Мария не кричала. Она сжимала зубы, повторяла про себя травяной сбор, молитву, рецепт светящегося стекла. Всё, что могло отвлечь от боли.
К вечеру, когда за окном начало смеркаться, акушерка приняла крикливый, тугой свёрток.
— Девочка, — сказала она. — Худенькая, бледненькая. Но живая. И голосистая.
Мария протянула руки. Ребёнок был лёгким, как птичка. Кожа почти прозрачная, пальчики тонкие, волосы: редкий светлый пушок.
— Елизавета, — прошептала Мария. — Живи.
Девочка открыла рот, заплакала. Тоненько, жалобно. Мария прижала её к груди и почувствовала, как сердце сжалось.
«Слабенькая, — подумала она. — Совсем слабенькая».
Иван Павлович заглянул в дверь, увидел дочь, улыбнулся. Но в глазах была тревога.
— Она… ничего? — спросил он.
— Ничего, — ответила Мария. — Выживет.
Она не была уверена. Но должна была сказать. Слово сказано, назад не забрать. Мария стиснула зубы и принялась за дело.
Елизавета оказалась тихой. Не плакала, не требовала грудь, просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Мария кормила её через силу: сосала девочка вяло, быстро уставала. Мария сцеживала молоко в ложку, вливала капля за каплей.
— Слабенькая, — вздыхала свекровь. — Господь дал, Господь…
— Не смейте, — оборвала Мария. — Она будет жить. Я сказала.
Первые три месяца Елизавета болела постоянно.
То насморк, то кашель, то красное горло. Мария не спала по ночам, ставила горчичники, поила отваром ромашки. Аполлинария, которой шёл второй год, была крепкой, розовощёкой, ползала по полу, требовала внимания. А Лиза лежала в люльке, бледная, с большими испуганными глазами.
— Мам, почему она такая? — спросила Маша, которой уже исполнилось одиннадцать.
— Какая?
— Грустная. Бледная.
— Она просто слабая, — ответила Мария. — Но мы сделаем её сильной. Правда?
Маша кивнула. Она стала взрослой, помогала нянчить младших, приносила пелёнки, укачивала. Ольга, Катя и Аполлинария крутились рядом.
Лето 1822 года выдалось дождливым.
Мария почти не занималась опытами. Всё время уходило на Лизу. Девочка то выздоравливала, то снова хворала. Мария вела дневник здоровья: «Температура, кашель, отказ от еды». Перепробовала все отвары: липовый цвет, мать-и-мачеху, душицу. Зверобой давала с осторожностью. Он горький, Лиза выплёвывала.
«Может, от недостатка солнца, — предполагала она. — Надо выносить на воздух чаще».
Она выносила дочку во двор, сажала на траву в тени. Лиза смотрела на небо, щурилась, иногда улыбалась.
Осенью 1822 года Мария вернулась к алхимии, но уже не с прежним пылом.
Она поняла: стекло подождёт. Сейчас главное — дети. Особенно Лиза. Она продолжила записывать рецепты лекарственных сборов, добавляла новые: от кашля, от температуры, от слабости.
«Опыт №63: настой из сосновых почек на молоке. Давать по ложке три раза в день. Лиза кашляет меньше».
«Опыт №67: мазь из нутряного жира и воска для растирания груди при воспалении. Проверено. Помогает».
В том же 1822 году по Сибири разнёсся слух: в Петербурге вышел десятый и одиннадцатый том «Истории государства Российского» Карамзина.
Иван Павлович принёс газету, прочитал вслух за ужином.
— Пишут, что Карамзин описал Смутное время. Пресечение рода Рюриковичей, самозванцев, польское нашествие. Говорят, последний том вышел огромным тиражом, но весь разошёлся за неделю.
— И нам такой нужен? — спросила Маша.
— Всякой грамотной семье нужен, — ответил отец. — История — это память народа.
Мария молчала. Она думала о своей памяти. О тех, кто не выжил, о тех, кто остался. Она не писала истории, но она писала рецепты. Может, когда-нибудь кто-то прочитает её тетрадь и вспомнит о ней.
«Может быть, — подумала она. — Может, нет».
Иван Павлович пролистал газету дальше:
— А вот ещё, из Германии. Молодой химик Мичерлих открыл закон изоморфизма.
— Звучит как заклинание, — улыбнулась Мария.
— И похоже, это важно. Он доказал, что разные вещества могут кристаллизоваться в одинаковых формах и замещать друг друга. Выходит, природа иногда пишет разными чернилами, но одними буквами.
Маша отложила ложку.
— Значит, природа любит разные вещества одевать в одинаковые формы?
— Выходит, так, — кивнул отец. — Как сестры. У вас с Лизой лица разные, но все равно видно, что похожи друг на друга.
Мария молча смотрела на дочь. У той горели глаза.
В её голове тут же возник образ: если в стеклянной шихте один оксид можно заменить другим, а структура сохранится, то, значит, законы у мира общие и для камней, и для стёкол, и, может быть, для людей.