Кружево и пепел

Глава 7. Маленькая печь

«Огонь не прощает ошибок. Но он вознаграждает терпение».

— Из записок Марии Корсаковой

1 октября 1816 года выдался холодным и ветреным.

Мария проснулась от тянущей боли в пояснице. Схватки начались ещё ночью, но она терпела, не будила мужа. Дождалась утра.

— Пора, — сказала она тихо.

Иван Павлович вскочил, побежал за акушеркой. Мария осталась одна. Роды шли долго, почти до вечера. Она сжимала зубы, не кричала, только тяжело дышала. В голове крутилось: «Пятый. Пятый. Пусть живёт».

Акушерка приехала к обеду. Приняла ребёнка, когда уже смеркалось.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая.

Мария взяла дочь на руки. Та не плакала, только смотрела широко открытыми глазами.

— Екатерина, — прошептала Мария. — Добро пожаловать.

Екатерина росла тихой и серьёзной.

Она не плакала по ночам, не требовала грудь каждый час, а смотрела на мир широко раскрытыми голубыми глазами, словно запоминала каждую деталь. Мария прижимала её к себе и думала: «Эта выживет. В этой есть что-то моё, калмыцкое. Упрямство».

Маше шёл шестой год, Ольге — третий. Дом наполнился детским гомоном, топотом, игрушками, разбросанными по полу. Свекровь ворчала, но помогала по хозяйству, пока Мария возилась в своём кабинете с колбами.

— Ты бы хоть дочек учила, — буркнула она однажды. — А то растут дикарками, как ты.

— Научатся, — ответила Мария. — Сначала читать. Потом всему остальному.

Она сама начала учить Машу грамоте. Показывала буквы, складывала их в слоги. Маша схватывала быстро, но быстро и забывала. Мария не злилась.

— Повторим, — говорила она. — Десять раз. Сто. Пока не запомнишь.

— Как в опытах? — спросила дочка.

— Именно. В опытах тоже повторяешь, пока не получится.

Весной 1817 года Иван Павлович объявил:

— Я построю для тебя печь.

Мария подняла голову от тетради.

— Какую?

— Маленькую. Во дворе. Из кирпича, с поддувалом. Чтобы ты могла плавить стекло не на спиртовке, а по-настоящему.

— Дорого, — сказала она.

— У нас есть немного сбережений. Я отложил.

— А если не хватит?

— Хватит. Я же не дворец строю, а печь. Кирпич, глина, железная дверца. И ты сможешь делать образцы больше ногтя.

Мария молчала. В голове крутилось: настоящая печь, не на спиртовке, а на угле. Жар выше, стекло чище, опыты сложнее.

— Ты уверен? — спросила она.

— Я уверен в тебе.

Строительство заняло три недели. Иван Павлович пригласил знакомого каменщика, который служил в алхимической лавке. Вместе они клали кирпичи, перемежая их глиной, выводили свод и дымоход. Внутри печи установили железную решётку для угля, поддувало для золы. В камере укрепили глиняный горшок.

Стекловаренные печи не терпят спешки и спиртовок, они требуют настоящего жара. Такого, чтобы пламя лизало горшок со всех сторон. Дрова в Сибири были дёшевы: четыре-пять килограммов берёзовых поленьев сжигали, чтобы получить килограмм стекломассы. Мария знала эти цифры наизусть.

Печь вышла невысокой, до пояса Марии, с толстыми стенами и чугунной дверцей, которую муж выменял у кузнеца на старые книги.

Первую плавку провели в конце мая.

Мария заложила в тигель песок, соду, известь. Разожгла угли, долго ждала, пока температура поднимется. Стекло получилось мутноватым, с пузырьками, но уже не таким, как в тигле на спиртовке, оно было плотнее, тяжелее.

— Не идеал, — сказала она. — Но это только начало.

— Я знаю, — ответил муж.

Он стоял рядом, смотрел на её руки, перепачканные сажей, и улыбался.

Соседи шептались: «Баба у печи — не к добру». Кое-кто крестился, проходя мимо их дома. Мария слышала, но не обращала внимания. Тобольск горел так часто, что люди привыкли к запаху гари. Но эта печь была маленькая, дворовая. Никому не угрожала. А кто говорил худое, тот просто завидовал.

Лето 1817 года выдалось тёплым.

Мария проводила часы у печи, перебирая рецепты. Она научилась регулировать температуру, открывая и закрывая поддувало.

Уголь она покупала у обозников: берёзовый, жаркий, без смолы. Сосновый коптил и забивал дымоход.

Чугунная решётка в поддувале позволяла золе падать вниз, не мешая горению. Когда воздух поступал снизу, пламя взмывало, и стекло варилось быстрее. Но и горшок мог не выдержать: глина трескалась, дорогая шихта вытекала наружу, и приходилось начинать сначала.

Она записывала каждый шаг.

Опыт №47: известь + песок + зола рисовой шелухи (прислали из Петербурга, дорого, но интересно). Стекло вышло молочным, с голубоватым отливом, похожим на лунный свет.

Опыт №51: добавление медной окалины. Цвет был бирюзовый, как вода в горных озёрах, которые Мария видела только на картинках.

Песок для опытов она выписывала с Урала. Кварцевый, белый, без примеси железа, иначе стекло неизбежно давало зелёный оттенок.

Железо в песке портило цвет, и с этим ничего не могли поделать даже лучшие алхимики. Она брала навески по щепотке, взвешивала на медных весах, помечала в тетради: «Песок Уральский, проба №7 — годится». Обычный тобольский песок был плох: слишком много глины и извести.

Опыт №55: попытка получить рубин из оксида золота. Старую серьгу матери Иван Павлович отдал не глядя. Она досталась ему от бабушки, сточилась от времени, но золото в ней было чистое.

Алхимики веками искали способ получить «золотой рубин», стекло цвета королевской крови. Рецепт держали в секрете, передавали ученикам на смертном одре. Считалось, что для него нужен оксид золота в малой толике, почти на вес молитвы.

Мария отсыпала на кончике ножа, смешала с песком и содой, поставила в печь. Через час стекло вышло густо-красным, но мутным, в пузырьках. Не тем, что в витражах, а простым, грубым. Она расстроилась.

Муж утешал: «Никто с первого раза не делает». Она знала. Но обида осталась.

«Золотой оксид, — написала она в тетради. — Не хватает чистоты. И терпения. И, возможно, настоящей алхимической печи, а не дворовой».

— Рубин — это сложно, — сказала она. — Нужен более чистый песок и более ровный жар.

— У тебя получится, — ответил муж.

Она верила.

В августе 1817 года в Тобольске случился пожар.

Выгорела целая улица на Подгорной. Там, где жили бедные ремесленники. Горели деревянные дома, сараи, лавки. Ветер раздувал огонь, и пепел долетал до центра.