Страница 255 из 746
– У него начались судороги. На маму это очень подействовало, она не могла здесь оставаться.
Дорте слышит серьезные, сосредоточенные голоса родных. Подвигается ближе к Карлу, берет его под руку.
– Но теперь-то уж хуже не может стать?
– Типун тебе на язык, – отвечает он, похлопывая ее по руке. – Хуже всегда может стать.
На дворе холодная луна светит на ели, отбрасывающие длинные и узкие тени в сторону дома. Будто стрелы, нацеленные на них. В лунном свете между тенями поблескивает земля. Подморозило, что ли? Из окна тянет, Дорте зябко ежится.
– Ты сегодня такой тихий, братик.
– Дa. Пришло сообщение и выбило меня из колеи. От Сюсанне.
– Да что ты! И… чего она хочет?
– Не очень понятно.
Дорте закусывает губу. Ясно тогда, почему брат так притих. Странно, что Сюсанне прорезалась именно сейчас, сегодня, когда Карл впервые заговорил о ней после долгого перерыва. Дорте только собралась спросить, намерен ли он ответить, как Карл говорит:
– Она съехала от своего дружка.
– И сразу же вспомнила о тебе? – выскакивает у Дорте.
– Да нет, не сразу. Я так понял, что они расстались несколько месяцeв назад.
Карл поворачивается к ней с улыбкой, но не той задорной, обаятельной, которую она у него так любит, а с натянутой, не достигающей глаз.
– А ты-то сама, ты бегала с Дедом Морозом целоваться?[14]
Дорте опускает глаза.
– Что, так заметно?
– Да брось. У всех голова занята другими вещами.
Она глубоко втягивает воздух.
– Пойду посмотрю, как там мама.
– Ну иди.
Карл присоединяется к остальным. Анетте сидит, вытянув ноги перед собой; Лабан положил голову ей на колени. Она разговаривает с ним ласковым голосом. Ян Инге присел на корточки, спрятал лицо в ладонях. Над ними склонился отец, лицо напряженное. Оглянувшись в дверях, Дорте понимает, что эта картина – три человека и собака – останется с ней навсегда.
Ей не приходится искать мать долго. Один из туалетов в гардеробе занят, Дорте осторожно стучит в дверь.
– Мама, ты здесь?
Проходит пара секунд, щелкает замок, и мать выходит. Глаза у нее опухли, в остальном она выглядит как обычно.
– Нет сил смотреть, как он мучается, – говорит она, подходя к раковине.
– У меня тоже нет.
Дорте стоит позади матери, не зная, что делать; видит ее в зеркале. Из-за красного платья мать кажется еще бледнее. Ей всегда нравились яркие цвета, хотя приглушенные идут ей больше.
– Ты тоже считаешь, что лучше его умертвить? – спрашивает Дорте.
– Не знаю. – Мать трясет головой. – Наверное, твой отец прав. Но чтобы это сделали они? Они же виноваты… неужели эти мерзкие рожи – последнее, что увидит несчастное животное?
Эта мысль не приходила Дорте в голову. Она вообще так далеко не загадывала. Когда отец завел речь об умерщвлении, она не думала, что это примут всерьез. Но время будто ухнуло в какую-то воронку, в бездну, где может случиться что угодно. Непонятно теперь, чего от них ждать – от матери, отца, Карла, Анетте, что они вдруг скажут или сделают в следующую минуту. Кажется, что вообще ничто и никогда уже не вернется к нормальности.
А вот что наверняка, это что своей собаки они скоро недосчитаются. Родителей после такого вряд ли выманишь в какую-нибудь поездку. И в таком случае Дорте – последняя, кто будет сокрушаться по этому поводу.
Мать долго и тщательно мыла руки, теперь методично вытирает их. Дорте, ее сестра и брат научились правильно мыть руки у своей матери-акушерки. Ополосни их под струей воды, не жалей мыла, долго три одну о другую, не забудь местечки между пальцами, следи, чтобы и большой палец был помыт, ополосни. Руки мыть обязательно, вернувшись с улицы домой, перед едой и, разумеется, сходив в туалет.
Строгие правила не могли не наложить отпечатка на их поведение. Насчет Карла и Анетте Дорте не знает, но сама она часто с трудом удерживается, чтобы не сделать людям замечание. Очень многие, да почти все, моют руки небрежно, некоторые обходятся тем, что бултыхают кончики пальцев в теплой воде. Но сейчас она попробует подольше не мыть руки, ведь они все еще хранят тепло Уле, запах его тела, и при мысли об этом Дорте снова ощущает трепетание в груди.
– Ну идем уж, – говорит она матери.
В холле горят все свечи. Уле заново растопил очаг, над которым висит картина, изображающая мощное сияние солнца. Очевидно, предполагается, что после обеда все соберутся здесь. Но сейчас трудно представить себе, что они смогут снова устроиться у камина и вести приятную беседу. Дорте с матерью стоят на пороге и с сомнением оглядывают комнату.
– Похоже, Уле переселил охотников, – говорит Дорте скорее для того, чтобы прервать молчание.
Охотников не видать, но из мыслей их не выкинешь. Дорте гадает, кто пойдет к ним с просьбой пристрелить собаку. Видимо, и мать задумалась о том же.
– Они довольно сильно выпили, – откликается она. – Мы же не можем позволить, чтобы они застрелили Лабана, набравшись пьяными?
Дорте дотрагивается до руки матери.
– Прости меня, – говорит она. – Это я виновата, что мы влипли в такую историю.
Мать не отвечает. Она что, не расслышала? Или приняла извинение как должное, не пожелав проявить ни капли снисхождения? Неужели невозможно простить Дорте то, что поездка обернулась адом? Дорте ждет, но мать направляется в столовую, пробормотав, что пора, пожалуй, возвращаться к остальным.
Там произошла смена декораций. Отец с Карлом за столом, беседуют. Анетте расхаживает вокруг, разговаривая по мобильному телефону. Теперь на полу сидит Ян Инге, голова Лабана лежит у него на коленях. Мать сразу садится рядом с мужем. В комнате запахло смертью. Но Дорте берет себя в руки и подходит ближе к Яну Инге. Он поднимает на нее воспалившиеся глаза. Его костюмные брюки измазаны слизью. Дорте видит, что у Лабана опять вся морда и пасть покрылись пеной. Он лежит совершенно неподвижно, глаза приоткрыты, но видны только белки; время от времени по его телу прокатывается дрожь.
Пес будто бы посерел за то недолгое время, что ее не было в комнате. У него теперь не черная и блестящая шерсть, а тусклая сероватая оболочка, скрывающая то, что всего несколько часов назад было воплощением собачьего счастья.
Не успев и слова сказать Яну Инге, Дорте видит, что пришел Уле. Он открывает дверь осторожно и входит спиной вперед, аккуратно неся поднос со сладким и небольшую бутылку десертного вина, заказанную Дорте.