КОМСОМОЛ. Трилогия

За первой было тихо, а вот из‑за второй доносились слабые невнятные звуки. Но пока никто «алярме!» не орал – есть надежда, что «приключения Энрике» остались незамеченными.

ХВАЛА ИТАЛЬЯНСКОЙ БЕЗАЛАБЕРНОСТИ

Я подошёл к двери и приложил ухо. Двигатель там у них какой‑то мощный работает, что ли?

Плавно нажал на ручку, и дверь, чуть скрипнув, приоткрылась.

Ядрёна колупайка, да это храпят! И не один, тут явно несколько «труб» выводят. Это ж надо… Я прям не представляю, как в подобном шуме можно спать?

Ладно. Так. Что у нас помимо раскатистого храпа? Трансформаторное гудение, это понятно. Да вроде и… Ан нет! Звяканье стекла. Кажись, кто‑то ещё не допил.

Да и хрен с ним. Умрёт в неполной кондиции.

Заходим!

Осторожно открыв дверь, я скользнул в неё боком.

Здесь было довольно скудно освещённое помещение: сумрак разбавляли только мизерная электролампочка над следующей дверью (видимо, в ту наиболее секретную часть, которая меня интересовала) и свечка на столике. Удивительное сочетание.

Надо полагать, это нечто вроде смеси казармы с караулкой?

Экзотической смеси, я бы сказал. Уж такая тут охрана – всем охранам охрана! На двух стоящих рядом двухярусных кроватях спали четверо счастливчиков. Или сержанты или ещё кто? Остальные вповалку лежали на полу, кутаясь в шинели. Кто поумнее – ближе к кафельной печке в углу.

Посмею предположить, единовременно спать должны были лишь четверо, а остальные – дежурить, а не изображать тут дрова на траве двора. Тоже, надо придумать – на бетонном полу валяться! Про простуженные почки дети солнечной Италии, верно, и не слыхали. Хотя чего я придираюсь? В будке было довольно тепло. Градусов двадцать. Это тебе не сугроб изображая на улице лежать.

Чего ты? Нормально на улице, приятственно так.

Действительно. Да и вообще, смысл беспокоиться о здоровье тех, кто уже, фактически, умер.

Около одинокой свечки, спиной ко мне, уперевшись локтями в стол, сидел последний оставшийся на ногах боец. Для меня – самый опасный. Заорёт сейчас – может, кого и подымет. Хотя, судя по винному духу и валяющимся везде бутылкам – вряд ли.

Тихо‑тихо, на мягких лапах я подкрался к нему. Н‑на! Когтем в спину. И одновременно воздушной печатью рот зажмём. Итальянец только выгнулся – и ни звука. Прекрасно! Я прошёлся по «казарме» как коса смерти. Пьяные солдаты умерли, даже не проснувшись. Я по очереди втыкал в грудь коготь, зажимая одновременно рот.

Всё. Остался последний. На дальней кровати, на нижней полке, поближе к печке. По‑любому, какое‑нибудь начальство. Я, если честно, особо в нашивках младшего командного состава итальянцев не разбираюсь. Но какие‑то на висящей рядом свёрнутой шинели, несомненно, были. Значит, шишка. Или, судя по пьяному отделению – прыщ на ровном месте.

Я плеснул по лежащим мертвякам накопленной сирени, поднимая кадавров:

– Пора вставать!

Когда мёртвые бывшие сотоварищи вытащили сержанта за горло из уютной постельки и поставили передо мной, завернув руки за спину, он даже орать не стал. А может, подумал, что внезапная проверка?

– Поднимите, чтоб я мог видеть его лицо… Да аккуратнее, оторвёте голову раньше времени!

Я слегка чиркнул его поперёк груди когтем, чтоб красное по животу потекло.

– Говорить будем? Заорёшь – станешь таким же, – я улыбнулся и показал глазами на держащих его мертвецов, – или таким, – и отошёл в сторону.

А там стоял неровный строй его бывших подчинённых. И все в крови расписные.

Ах, да. Ещё же Энрике! Он‑то жив!

– Притащи сюда Энрике! – велел я ближайшему кадавру.

Вот сержант глаза выпучил, хоть и пьян был мертвецки! Попытался орать, но рот ему заткнули быстро, так что он только сипел да глаза пучил весьма выразительно. Вид при этом имел совершенно безумный.

Понимаю. Сам бы судорожно соображал: кто я? почему все умерли? откуда непонятный парень знает имя Энрике? это свои? враги? если свои – почему его взвод мёртв? И мёртв ли, вон – стоят, хотя и в крови! А если чужие, откуда этот жуткий парень знает наши имена? Ага, подёргайся…

Кадавр принёс Энрике. Не‑е‑е, этот жив.

– Рот заткнуть, связать! – Не знаю, зачем он мне живой? Потом придумаю применение.

Эта мысль неприятно кольнула – вот я уже и людей использую. Даже не так – применяю. Врагов, но тем не менее.

А трупы использовать нормально?

Не знаю.

Вот и я не знаю.

У нас тут вообще‑то война, если ты не заметил, – сказал я сам себе, встряхиваясь. – Если мы тут сантиментами страдать будем, то такие уроды наискось полосатые и в Россию придут.

Зверь в ответ только рыкнул.

Я повернулся к сержанту. Буду так его называть.

– Сейчас тебе откроют рот. Отвечать на мои вопросы будешь очень тихо и спокойно, иначе смерть покажется тебе самым лёгким выходом. Если всё понял, медленно кивни. Молодец. – Я посмотрел на удерживающего его кадавра: – Если попытается заорать – зажать рот. Теперь ме‑едленно отпустить.

Спросите, зачем мне тишина? Так в той закрытой части, которая представляла для меня наибольший интерес, все ещё сидели некие «очкарики», и мне хотелось бы, чтобы они считали, что здесь всё как обычно, без эксцессов.

Кадавр разжал захват на горле сержанта и убрал руку со рта. И – о чудо! – сержант орать не стал. Только судорожно переводил взгляд с одного своего бывшего солдата на другого. Чего он там увидеть хотел – не понятно. Все в крови. Я так‑то особо места, куда бил, не выбирал. Взгляд у каждого «осмысленный», как у трупа. Но ничего, стоят, даже особо не качаются.

– Смотри на меня. На меня, сказал, смотри! Молодец. Что там? – показал я на следующую дверь.

– Трансформатор и какая‑то электрическая аппаратура. Господин, не убивайте Энрике, он мой племянник! Я всё скажу! Только его не убивайте!

Ну что, достойно уважения. За себя не просит, только за родственника. Думаю, надо уважить просьбу.

– Ответишь на вопросы, и он останется в живых. Ответишь максимально полно и с содействием – то останешься в живых и сам. Ясно?

Ох как головой закивал, щас отвалится от усердия!

– Хорошо. Продолжим. Для начала, Габриель: сколько там очкариков?

Так. Если сержант будет пучить глаза ещё сильнее, они ж выпадут.

– Трое, господин, но отку…

– Здесь вопросы задаю я, – перебил я его скучным тоном. Етисткая сила, как‑то уж совсем по‑киношному получилось. Ладно, тренироваться буду. – Далее. Когда они должны смениться?