Страница 60 из 77
— Так два литра. Бидон-то двухлитровый, неужель не видно?!
— Да кто вас знает, нальёшь, потом окажется, что литр нужен был.
— Был бы нужен литр, баночку б литровую принесла, – обиженно поджала губы Валентина Афанасьевна и поспешила рассчитаться.
Дома Николай неторопливо пролистывал газету.
— Молоко принесла? – не отрывался от прессы супруг. – Свари мне кашу. Рисовую. Чего-то давно не было.
Валентина Афанасьевна принялась раздеваться, рука скользнула в карман и нащупала твердый квадратик.
— На-ка вот, почитай, – сунула она мужу открытку. – Кто это нам прислал? В ящике нашла.
Николай Степанович неторопливо взял открытку, прочитал и выругался крепким словцом.
— Эк тебя разобрало, – удивилась жена.
— Ты глянь! Машка нас измором берёт! Открыточку прислала!
— С чего б ей открытками разбрасываться? – не поняла Валентина Афанасьевна.
— Ну так.. с чего! Миланку хочет к нам сунуть! Ждёт, когда я разрешение дам! Так и пишет – жду!
— Да ну тебя, – не поверила женщина.
Она сходила в комнату, взяла очки и прочитала:
— Я поздравляю тебя.. мой самый.. дорогой человек на свете.. Точно, Машка написала. Душевно-то как. Самый дорогой.. Я помню тебя.. я жду тебя.. я люблю тебя.. – она опустила открытку и уставилась в окно. – Вот, какая ж ты сволочь, Николай.
Николая Степановича подбросило.
— Приехали! Я теперь и сволочь! Я..
— Вот ты б подумал, старый леший, ну кто тебе ещё когда такую-то открытку напишет, а? Кому ж ты сдался-то, кроме как Машке да Пете? А ты!
— Что это – кому? – браво выпятил грудь старичок. – Как будто я башмак какой старый! Или пень трухлявый какой!
— Пень и есть. К тебе дочка с любовью, а ты.. – Она встала, вздохнула и махнула рукой. – Иди-ка ты сам вари себе кашу.
И ушла в комнату, прикрыв двери.
На кухне Николай Степанович остался один. Да ещё открытка эта..
— Самый дорогой человек на свете.. – ещё раз перечитал он. – Эх, Машка, Машка.. Да разве ж мне квартиры этой жалко? Боязно, что уедешь ты черте куда, а помочь-то тебе и не сможем. Да и не узнаем, плохо ль тебе там, хорошо ль.. Что ж за мужик-то у тебя такой.
Через час Валентина Афанасьевна зашла на кухню и не поняла, чем занят её муж. Тот сидел за столом и вычерчивал что-то ручкой на бумаге.
— Ты кашу-то есть будешь? – осторожно спросила она. – Сварить?
— Валентина, – взглянул он на жену горящими глазами. – Собирайся! Мы с тобой уезжаем!
— В дом престарелых никак? – с издёвкой спросила жена.
— Не шути, Валентина! Новая жизнь у нас начинается! – уверенно заявил супруг.
— А старая жизнь чем тебе не угодила?
— Права ты была, Валя! Сволочь я.. – опустил голову Николай Степанович. – Им-то, молодым, сейчас самое время в нашей квартире жить. В Москве им надо оставаться, Валя. Всем – и Машке, и Ивану, и Миланке. А вот нам.. нам и в деревню можно. Под Омск. Мы, Валя, сначала кроликов заведём, для мяса. А то мне эти твои каши рисовые уже поперёк горла. Если честно. А потом.. Потом корову купим.
Валентина Афанасьевна села на стул:
— Коля, а может.. пусть уж лучше Миланку?
— Нельзя, Валя! Нельзя дочь матери лишать! – назидательно проговорил Николай Степанович. – И потом.. Надо место молодым уступать. Пусть здесь живут, а мы.. Ты чего уселась-то? Иди звони Маше! Надо ж это дело обсудить!
Валентина Афанасьевна поднялась и не спеша подошла к телефону. Ей всё казалось, что муж передумает. Она медленно набрала номер дочери, та ответила:
— Мам, привет, хотела к вам сегодня забежать. Как вы?
— А мы, доченька, хорошо.. Но ты забегай, – улыбнулась Валентина Афанасьевна. – Папа решил.. Папа принял правильное решение.
— Люся! – бегал по комнате Роман Львович и заламывал руки. – Люся, очнись, наконец, и возмутись! Твоя дочь занимается черт-те чем! Ей уже на дом приносят пошлые записки!
Людмила Яковлевна, прехорошенькая женщина самого спелого возраста, спокойно приводила в порядок свой маникюр.
— Рома, не делай мне нервы, – невозмутимо реагировала она. – Эммочка в таком возрасте, что ей пора вытворять пошлости не только в письменном виде.
— Люся! Я схвачу через тебя инфаркт! Что ты такое говоришь, Люся!
— Вспомни себя, ты мне ещё в школе пытался скрипкой задрать юбку.
— Я имел на это право! – заносчиво запрокинул голову Роман Львович. – Мой папа уже тогда был товароведом обувного магазина, и он уже тогда мог обеспечить мою семью! При необходимости.
— Да-да, я помню, – усмехнулась супруга. – Тем более что мой папа был директором этого магазина.
— И как я мог после этого не задирать тебе юбку? – искренне возмутился Роман Львович. – Но вот я что-то не припоминаю, чтобы у моего товароведа был сын! Да я бы и не позволил ему писать вот это! Надо этого прозаика встретить и сообщить, что картиночки с пошлыми признаниями ещё не есть пропуск в нашу семью!
Когда дочь пришла домой из института, гнев отца обрушился на неё.
— Эмма, скажи маме, пусть уберет люстру, я буду вешаться на том крюке! И пусть я лучше умру от верёвки, чем от позора!
Дочь тяжело вздохнула и покорно уставилась на отца:
— Пап, когда ты так просишь, тебе невозможно отказать. Мам, убери люстру.
— Люся! Скажи этой негоднице.. – завизжал Роман Львович. – Эмма! Одно из трёх! Или ты рассказываешь, кто этот негодяй, который тебе пишет.. всякие непотребности! Или я два раза не дам тебе денег!
Эмма посмотрела на мать, та пожала плечами и молча подала дочери валентинку.
— Фи, папа! – скривила губки прелестница. – Где ты набрался этой пошлости?
— Папа выудил это из почтового ящика, – пояснила мать. – А твоя свадьба в его планы пока не входит. И, похоже, он хочет видеть зятем только Абрамовича. Тот свадьбу и оплатит.
— Мама! Какая свадьба? Здесь вообще не написано, кому послали. Могли и ящиком ошибиться. Я уж думала.. – И дерзкая девчонка отправилась на кухню.
Родители поспешили за ней.
— То есть, Эммочка, это письмо писали не тебе? – загорелись глаза у Людмилы Яковлевны.
— Мамочка, это прошлый век, – отмахнулась дочь, открывая холодильник. – А где моя тарелочка для покушать?
Отец семейства продолжал свой допрос:
— Эмма! Я тебя умоляю, ты хочешь обмануть своего папу и сказать, что вот это.. Это послали не тебе?
Дочь горько вздохнула: