Страница 97 из 117
Глава 59
Посреди ночи Танзиля вдруг проснулась, словно от нехватки воздуха. Снова этот сон! Погибшая сестра снилась ей всегда только душными летними ночами.
Как бы хотела Танзиля перестать видеть сны! Что только ни делала она, чтобы не просыпаться в ужасе от реальности этих видений: истязала себя днем физической работой, чтобы спалось крепче; оставляла на ночь открытым небольшое окно; укладывалась только на правый бок, а не на спину; шептала на сон грядущий молитвы – все было напрасно. Сания неизменно приходила к ней. В длинном белом одеянии сестра осуждающе указывала на нее, Танзилю, рукой и шептала из-под скрывавшего лицо платка: «Это ты, я знаю, это ты!» Просыпалась Танзиля всегда на том месте, когда Сания тянула к ней свои длинные ледяные руки, чтобы обнять…
Легкие шторы на восточном окне уже пропускали молочно-голубоватый свет – близился час рассвета. Пытаясь унять дрожь бешено колотившегося сердца, Танзиля пошарила рукой вокруг себя и нахмурилась: Анвара не было рядом.
Танзиля на цыпочках прокралась на веранду. Свежий ночной воздух беспрепятственно проникал через распахнутую дверь в дом. Железная кровать на веранде была пуста. Неужели?..
Муж спал на улице у дома, на узенькой деревянной скамье, под перемигивающимися звездами. С облегчением переведя дух, Танзиля потрясла мужа за плечо:
– Анвар! Вставай! Иди в дом!
Бурча себе что-то спросонья под нос, Анвар тяжело поднялся и поплелся в спальню. Слегка успокоившись, Танзиля прилегла рядом и попыталась уснуть, но сон больше не шел к ней. Так и лежала она, прислушиваясь к сопению супруга и думая о своем. Но, хоть и лежал Анвар рядом, сердце его, мысли и душа были больше недосягаемы для нее…
В пору сенокоса ее веселый муж становился угрюмым и нелюдимым. Он сторонился гостей, бывавших в их доме, словно тяготился их общением. Но вот спать отдельно от супруги – такого Танзиля не могла припомнить даже после самой крупной ссоры. Все переменилось в этом году, когда в их деревню переселилась эта змея.
Целыми днями пропадал Анвар на работе. А вечером за ужином рассказывал менявшейся в лице Танзиле о том, какая умница эта новенькая приезжая девушка. Как спорится у ней в руках любая работа, как ловко она справляется со своими обязанностями – сначала с телятами на ферме, а теперь и с пациентами.
И не было в его глазах ни тени грусти, когда он взахлеб рассказывал об этой лицемерке! Напротив, глаза его сияли восторженным ярким блеском. Старался, ох как старался Анвар, чтобы и супруга его сумела разглядеть эту девушку. Разглядеть, увидеть, подружиться.
Однако Танзиля не спешила проникаться его рассказами и не торопилась распахивать объятия для приезжей. Напротив, старалась она очернить ее, подметить личную выгоду и злой умысел в каждом ее поступке. Со временем Анвар вообще перестал надеяться на понимание и поддержку Танзили и, деликатно обходя стороной имя Алии, вообще перестал рассказывать Танзиле о делах колхоза.
Танзиля узнавала обо всем от словоохотливых соседок. Во время обеденного или вечернего чая она, прихватив половину свежеиспеченного пирога с творогом и курагой или тарелку с чак-чаком, шла в гости к «подругам».
– Ну, скоро и зайцы из леса людей лечить будут, – подначивала она соседей, сворачивая на свою излюбленную тему. – Раз уж простая телятница теперь в белом халате сидит!
– Вроде училась она, – слышались в ответ робкие голоса – возражать Танзиле было себе дороже.
– Училась! Что же не пригодилась там, где училась? Зачем сюда приехала? – гнула свое Танзиля. – Люди вон все в город рвутся, а эту что сюда привело? Нет, тут что-то нечисто, скажу я вам! Это Анвара моего лицемерка эта может вокруг пальца обвести, но не меня! Не просто так она здесь очутилась! И я выясню, чего бы мне это ни стоило!
– Зря ты так, Танзиля, – не умела смолчать Раиля. – Хорошо работает она, старушки довольны – внимательная очень, говорят. Не грубит, как фельдшер наш, – вот от него точно доброго отношения не дождешься. А уж уколы ставит – и не чувствуешь ничего…
Танзиля презрительно посмотрела на говорившую.
– В тихом омуте черти водятся! – зловеще сказала она. – Очаровала она вас всех тут, как я погляжу. Ладно, посмотрим, что запоете, когда я на чистую воду ее выведу. А как она училась, еще проверить нужно!
И она, не допив чаю, ушла, громко хлопнув дверью напоследок. Сидевшие за столом женщины с улыбкой переглянулись.
– Чувствует Танзиля, что Анвар ее на сторону посматривает! – ехидно заметила Раиля. – Тут уж кому понравится, что муж красивой да молодой увлекся? Конечно, очернить теперь хочет ее.
– Она на прошлой неделе у старух, которые из ФАПа выходили, все выведывала, – рассмеялась Ямиля, – Говорила им в открытую: «Если плохо приняли – не надо терпеть, надо председателю рассказать».
– И что, пошел кто-нибудь?
– Да Зульфия, говорят, ходила – у нее с Алией свои счеты. Как же, та без невестки ее оставила – теперь самой приходится и сына взрослого кормить, и обстирывать, и самой свои подштанники грязные стирать!
– А Энджениса-то что, не собирается возвращаться?
– Нет, куда там! Бедняжка, натерпелась-то она сколько с этим Фаритом. Говорит, хоть человеком себя теперь чувствует! А Зульфие полезно с Фаритом пожить. Может, невестку ценить начнет!
– Ой, девочки, вы же еще главного не знаете! Он теперь у матери пенсию отнимает – мне Сария рассказала, – выдала шокирующую новость Раиля, и кумушки, поближе склонив головы друг к другу, принялись сладострастно и самозабвенно сплетничать.
Энджениса и в самом деле впервые в жизни почувствовала себя человеком – у нее появилась ответственная работа. По инициативе Алии и еще пары молодых матерей в деревне в здании старенького клуба появился детский садик. Точнее, это была всего лишь комната, в которой рядком стояли с десяток маленьких кроваток, но тем не менее молодые мамы, уходя на работу в колхоз, теперь могли быть спокойны – их дети были под присмотром Эндже.
Необходимость появления такой комнаты объяснялась очень просто – одним прекрасным летним вечером в ФАП привезли полуторагодовалого Марата, перепачканного кровью. Выяснилось, что мать, уходя на работу, оставила ребенку бутылочку с молоком, а чтобы он никуда не уполз из дому, привязала ножку к столу.