Страница 83 из 117
Глава 51
Пять минут – ровно столько было нужно Алие в детстве, чтобы сбежать на речку. Конечно, предварительно сделав все свои ежедневные обязанности – иначе бабушка рассердится.
Да и что там были за обязанности? Растолочь в деревянной кормушке крапивы для кур, собрать яиц из корзинок, слазить в погреб за молоком для айрана, наспех подмести пол – и свободна, как птица. Лети, пока Хаят не хватится…
А что же сейчас?
Вот уже который день собиралась Алия спуститься к реке, на пологих берегах которой выросла. Собиралась – и не могла. Не отпускали дела и обязанности, за дневными заботами следовали вечерние. Дни проходили за днями, а вместе с ними проходило и лето.
– Дождя бы, – вздыхала Хаят, не выпуская из рук четки. Время, которое она провела в казенном доме, сделало ее еще больше набожной и смиренной. Ни словом ни духом не посмела она обижать внучку, памятуя о прошлом – понимала, что воспоминания будут слишком болезненными для обеих.
Она с удовольствием возилась с детьми Алии, пока внучка пропадала в колхозе. Рассказывала народные сказки, пела колыбельные, ласково журила за непослушание. А вот соседок, заходивших к ней, по старому обыкновению, почаевничать и посплетничать, больше не привечала.
– Неласковая ты стала, Хаят, – говорили ей с обидой старухи, ранее часами сидевшие у своей соседки. – Гордая. Хоть бы рассказала, как живешь тут. Сколько внучка в колхозе получает? И где муж у ней? А то тут слухи ходят, будто и не замужем она вовсе?
– Хорошо живу. И внучка у меня хорошая, работящая, – у Хаят был один критерий для определения стоимости человека – его труд. – А слухи пусть ходят, чего уж. На каждый роток не накинешь платок.
– А муж-то где? – допытывались любопытные. Хаят хмурилась и крепче сжимала тонкие губы.
– Не мое это дело, – сухо отвечала она. – И не ваше. Бог пустословия не любит, а любит дело. Давайте-ка лучше деревню три раза обойдем с молитвами – дождя у небес просить будем?
Старухи бормотали что-то о тяжких болезнях и поспешно ретировались – деревня была длинной, как жизнь долгожителя. Или – как языки самих сплетниц.
– Придется, видно, одной идти, – вымолвила Хаят, берясь за четки и повязывая на голову большой белый платок.
– Бабушка, а разве Бог тебя услышит? – с удивлением спросил Роберт. – Он же на небе, а мы тут, на земле. Мы для него как букашки!
– Бог все слышит и видит! Ты, главное, не гневи его и для себя ничего не проси. Для людей проси, для родных. И он услышит обязательно, – сухое, изборожденное глубокими морщинами лицо Хаят осветила мягкая улыбка. – Вот увидишь.
– Я тогда буду просить, чтобы папа быстрее приехал! – обрадовался мальчик. – А Бог может сделать так, чтобы пошел дождь из конфет и пряников? Попроси его, бабушка!
– Я вечером пирожков вам сладких напеку! – пообещала Алия. – И знаешь еще что? – она крепко прижала сына к себе и прошептала на ухо: – Бог слышит наши молитвы о других, это правда. Но вот о себе… О себе и своем благополучии ты должен позаботиться сам. Ты сам – строитель своего счастья. Понимаешь?
– Нет, – Роберт нахмурился. – Почему тогда тетя Энджениса не строит свое счастье, а каждый день плачет и молится? Я сам слышал, она для себя просила. А, мам, почему?
Алия нахмурилась и не нашлась с ответом. История Эндженисы, терпевшей от своего мужа Фарита, остро напоминала ее собственное прошлое. Каждый день на работе она встречала эту худую долговязую девушку с золотисто-рыжими волосами и лицом, испещренным веснушками. Как подсолнух, тянулась она к людям, готовая помочь и прийти на выручку. И было тем более странно, как этот подсолнух – открытый, искренний, теплый – мог вообще кто-то обижать?
Поговаривали, что женились Фарит с Эндженисой по большой взаимной любви. Когда Фарит был трезв, он носил своей жемчужине
[12]
[Энже – «жемчуг» (тат.).]
полевые цветы. Вечерами, когда тихо вяли закаты на небе, он брал ее на руки и нес к реке, и тихое счастье витало над их склоненными друг к другу головами.
Они удивительно подходили друг другу. Он – могучий, как дуб, с крепкими сильными ручищами. Она – белоствольная березка с венком полевых цветов на голове. В любви рождаются красивые дети – один за другим Энджениса родила Фариту мальчика и девочку.
Счастье закончилось внезапно. Фарита взяли трактористом в колхоз. Тогда же он пристрастился к выпивке.
Энджениса знала Фарита еще ребенком, и никогда бы не могла представить, как этот тихий кроткий человек в минуты пьянства становится буйным, неуправляемым, крушит и ломает все на своем пути, в том числе и самое дорогое его сердцу.
Собственно, самого́ буйства Алие наблюдать ни разу не приходилось. Она лишь слышала о нем – дома их были расположены по соседству. И наблюдала результаты этого помешательства на лице подруги.
– Почему ты не уходишь? – спрашивала она у Эндженисы. – Разве ты не боишься?
– А почему ты не уходила от Ильдара? – не оставалась в долгу Эндже. – Мать его по всем деревням раструбила, какой он был в последние годы. Чего же ты его терпела?!
– Он был безнадежно болен, Эндже! Уйти от него в такую минуту – значило предать его!
– Ну так и я предавать не умею! – хмуро отвечала Эндже. – И потом, он мне обещал, что прошлый раз был последним!
Но время лишь показывало, как глубоко она заблуждается.
– Сейчас наберу немного ягод и напеку вам пирожков! Скоро вернусь!
Дождавшись возвращения Хаят, Алия взяла эмалированную литровую кружку и сбежала по узкой тропинке к реке.
После обжигающего летнего зноя войти в прохладные воды было чистым наслаждением. Алия откинула назад волосы и поплыла.
Вдоволь накупавшись, она перебралась на другой берег и легла ничком на еще горячем песке. Земля гудела, как встревоженный улей, отдавая накопленный за день жар. У берега копошились ласточки-береговушки, а над головой, если перевернуться на спину, раскинулось ясное бесконечное небо. Ни облачка, ни дуновения ветерка. Неужели молитвы Хаят не были услышаны?
– Разве не видишь ты, как страдает земля? – Алия подняла к небу вопросительные глаза. – Как люди плачут и просят дождя? Каждая травинка молит о капельке воды! Смилуйся! Ведь ты можешь все!
От собственного крика ей самой стало жутко. Поспешно поднявшись и надев на непросохшее еще тело легкое платье, она побежала к склону, возвышавшемуся над рекой могучим и безмолвным истуканом.