Фрейлина. Путь домой

Глава 25

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим – он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.

И не было здесь сложного умысла — он всего лишь стремился приблизить управление Царством Польским к общеимперскому порядку.

Конечно, последовала волна недовольства, а революционная ситуация в Европе только подстегнула его. Плюсом к таким неприятностям шла засуха этого лета. Неурожай угрожал многим губерниям, в том числе Малороссии и Польше. Пожары настигали город за городом, а с началом лета проснулась холера. Вспыхивала отдельными очагами и, хотя и не продвигалась в глубь страны, однако же требовала средств и усилий. В стране отчаянно не хватало денег и опять Штиглиц шел с протянутой рукой к Ротшильду…

Трудное время.

К «предсказаниям» Шонуровой всерьез император не отнесся. Она ошибалась даже в ближайших: «очень скоро» в Польшу он уже не собирался в связи со всеми этими сложностями – теперь только к концу следующей зимы. Прозвучало правда еще одно – в сентябре вспыхнет венгерское вооруженное восстание? Это уже была бы причина прислушаться, что случится вряд ли. Ее заявка на личную победу над холерой опять же — давала повод сомневаться и во всем остальном.

Это было даже не смешно. Возмутительно!

Победа эта случилась благодаря усилиям огромного числа людей. Но главное – многолетним наблюдениям, которые похоже все-таки именно у немцев получилось сложить воедино. Далее последовал вывод, но и его сделали бы раньше или позже… не они, так кто-то еще. Что чистота неотделима от здоровья, можно было предположить еще в 1778 году – французы собрали тогда в Тулоне мощнейший флот, чтобы раздавить британцев. Преимущество при этом имели такое, что предстояла не война, а избиение младенцев.

Британские корабли всегда сверкали чистотой — матросы каждый день скребли палубы морской водой с песком. А у французов – грязь, влага, гниющие объедки меж досками. Через пару недель по кораблям пополз тиф… Британцы готовились к последнему бою, а французы даже не вышли из порта – экипажи слегли. В итоге – шестьдесят шесть грязных кораблей проиграли тридцати чистым, даже не встретившись в бою.

Каждому открытию есть предпосылки, но привести к нему должны определенные обстоятельства. Вполне возможно, что и внезапное озарение, как в этом случае. Но отнюдь не Шонуровой – оказалось, что этим летом в клиниках Вюртемберга законодательным порядком были введены нормы чистоты, и приняты единым днем они не могли быть – явно же к подобному шагу долго и кропотливо готовились.

Но пускай будет так – он дождется осени, все будет зависеть от сентября. Возможно, и от весенней поездки в Польшу. Если венгры действительно возьмутся за оружие… но загодя об этом он предпочитал не думать – чертовщину не любил и даже побаивался ее, в чем никогда не признался бы, разве что себе самому.

Но Шонурова позволила себе слишком многое. Слишком… сдержался тогда он ценой невероятного усилия. Не потому, что поверил бреду, что услышал от нее, а скорее вопреки ему… ограничился надзором. Пока – надзором.

Только из-за Кости.

Прошло много времени, у него уже случилось после этой девицы крымское увлечение… глубокие чувства к фрейлине позади. Но они были — самые первые, а значит сильные. Получи сейчас Шонурова по заслугам за свою дерзость и, вполне возможно, Костя не простит этого отцу — и так имел обиды по этому поводу, только-только у них наладились отношения.

Поэтому и устранить эту особу следовало мягко, но неотвратимо.

В один из дней еще в начале лета Орловы давали прием в своей загородной усадьбе в Стрельне, куда была приглашена и царственная чета. Государь любил бывать в этом поместье, где шеф жандармов вместе с женой Ольгой Александровной принимал весь Двор и избранную часть петербургского общества.

Николаю Павловичу нравилась эта семья, а Костя, кстати, всегда был в прекрасных отношениях со своим одногодком сыном Орлова Николаем… В самом конце приема, когда завершился последний танец, а император и императрица должны были удалиться в выделенные каждому из них покои, Орлов, отводя взгляд, попросил о разговоре.

В отдельном кабинете пригласил императора присесть.

— Не тяните, Алексей Федорович! Уже понимаю, что ничего хорошего не услышу, — сел в кресло император так резко, что скрипнули о паркет его ножки.

— Возможно, что и яйца выеденного не стоит… но Константин Николаевич зачастил в Балаклавский Свято-Георгиевский монастырь.

— С целью? Это ведь где-то там, совсем рядом?

— В том и дело… цели, кроме очевидных, неизвестны. Сам монастырь находится на мысе Фиолент и ранее считался «флотским», как место пребывания флотского духовенства. Сейчас он обновлен… — все тянул Орлов.

— К делу!

— Великий князь интересовался условиями пострига – глупость же… не находите?

— Пострига… для себя? – подался к нему император, — глупость полагаете?!

— Возможно просто любопытство. И глупость, конечно, так думать – для него это невозможно, да и не в духе это Великого князя… с чего? Постриг для мужчин возможен лишь после тридцатилетия и решение принимается не настоятелем, а епархиальным архиереем, который в свою очередь отправляет…

— С какой стати… — выдохнул Николай, — Великий князь набожен и очевидно же – нуждается в духовном окормлении. Отец Василий позволил ему искать в Крыму временного духовника, — держал себя в руках император, только пальцы до боли сжимали деревянные перильца кресла.

— И я думаю так же, государь, — и себе натужно выдохнул Орлов, — кроме того, без вашего дозволения подобное и невозможно.

— О чем вы? Слышать не желаю! — встал император.

Абсурдность подобного предположения была насколько явной, такой неуместной…

— Как часто? – уточнил он уже в дверях.

— Шесть раз с прошлой осени… по нескольку дней.