Страница 97 из 157
Но то ли фотографии врали… здесь, кроме любимых похоже местным людом рябин и черемух, росли кусты калины и черной смородины. Виднелись и плодовые деревья. Избы крыли соломой, но это не о бедности – частенько и дворянские усадьбы крыли ею же. А избы – да, они были темными, но убитыми не выглядели. Глинобитных же со скромной расшивкой в технике фахверк я насчитала одиннадцать штук – целая улица. Похоже отмечать так добросовестный труд стали еще при папеньке.
Вечером после ужина, уложив детей, я зашла в хозяйскую спальню. Маменька готовилась ко сну – в капоте на ночную сорочку сидела перед зеркалом. Ее горничная – средних лет, полненькая женщина, расчесывала барыне волосы на ночь.
— Выйди, Алена, можешь быть свободна, – велела я, — я сама здесь...
— К чему это, Тая? – насторожилась родительница, не протестуя, впрочем.
— Хочу без лишних ушей, — уже водила я щеткой по ее волосам.
— Ты о поездке? Я спокойна, только когда вы на глазах. Странность какая! Пока ты там была, как-то даже в голову не приходило. Привычна уже — когда ты в Смольном… А здесь будто с ума сошла, — прикрыла она глаза.
— Заскучаешь без нас? Тошно тебе тут одной?
— Вот-вот! Скажи еще – по-хо-ро-ни-ла себя для общества и света, — хмыкнула она.
— Не скажу. Но к господину жандарму все-таки присмотрись.
— Жандарму, Тая! – дернулась она.
— Осторожно, полголовы выдеру!.. Да, мама – к жандарму. Отчего такое предубеждение? Ты не революционерка, а сотрудники ведомства графа Орлова не столько «карают и не допущают», сколько работают над совершенствованием чиновничьего аппарата, чтобы тот в полной мере служил интересам государства.
— Не сватай меня, Тая, — тоскливо вздохнула маменька, разглядывая себя, впрочем, в зеркале и поправляя волосы надо лбом.
— Ни в коем разе! – отмахнулась я, — еще и вечером – ты что? Принимать серьезные решения ночью нельзя, ночь плохой советчик.
Прозвучало, наверное, слишком печально, потому что она отобрала щетку, встала и обняла меня.
— Я знаю как это – терять… — и сразу заговорила живее, будто затирая тему: — А Димитрий-то, Димитрий наш!
— Что, мама? – улыбалась я.
— Бабенькой меня назвал! Бабенька… это же такая прелесть, не находишь?
— Нахожу. Я поеду в Марьино, мама.
— Езжай, — расстроено взмахнула она рукой, — иди – поспи… день был суетным. Завтра договорим, дай мне примириться со всем этим.
Поцеловав ее на ночь, я ушла.
А через неделю мы уже выезжали — поездом из трех экипажей. Две обычных кареты и одна большая дорожная — похожая на ту, в которой я ехала когда-то в Вюртемберг.