Страница 66 из 157
Не делился их с Таис историей, но дал понять свой к ней интерес… просто живой, человеческий, попросив заехать и узнать – благополучна ли? В подробности вначале не вдавался, делал отстраненное лицо… и видимо перестарался с этим — слишком сильно хотелось говорить о ней. И вот эта возможность вдруг представилась, еще и Саша подстегивал его расспросами. И он говорил — о фрейлине сестры. Что дивно поет и талантлива безмерно… умна и легка в разговоре… исключительно хороша собой. Увлекся.
А Барятинский ответил вдруг резкой отповедью.
Не о святости церковного брака говорил, но о мужской ответственности. И опять же – не перед кем-то еще, а перед самой женщиной. Кратко воззвал к совести и ушел к себе спать. Вернее похромал, опираясь на трость.
Это и еще давняя симпатия к нему не дали ответить в свою очередь и в равной степени… да и что он мог? Похоже Барятинский всерьез считал себя братом Таис, а это уже несколько иное… Костя чувствовал себя необъяснимо виноватым. В чем – не смог бы ответить даже себе. Что любит, что сложности у них – разные и много их? Что неспособен устоять перед ней и с ума сходит, только увидев?
В итоге так и не решился передать с князем подарок для Таис. Те самые волшебные духи – зимние, с нотками хрустальной чистоты. Решил приурочить подарок к Рождеству. Как раз должна была вернуться в Вюртемберг Олли, а с ней и ее статс-дама.
Баташев со временем стал тенью молодого контр-адмирала. Ненавязчивой, изысканной и даже блистательной тенью, на фоне которой, однако же, тот не терялся. Дело в том, что его адъютант умел делать «служебное лицо».
Объяснить это, опять же, Константин затруднился бы, но так оно и было – на службе Баташев умел выглядеть просто инструментом. Всегда при писчих принадлежностях – с остро заточенными карандашами в аксельбантах и планшетом с листами бумаги, он готов был моментально записать распоряжение и сделать все для того, чтобы оно было выполнено. Постепенно взял на себя обязанность следить за гардеробом начальства и регулярностью употребления им пищи. Это все было удобно и, в принципе, будто бы даже нормально…
Но тут случайно выяснилось еще одно – адъютант каждый раз дегустировал его еду на предмет яда.
Однажды Костя был так голоден, что, влекомый запахами еды, не стал заказывать ее в нумер, но прямо от входной двери свернул в ресторанный зал гостевого дома.
— Никак нельзя… простите, но подобное нежелательно, Константин Николаевич…
Еще через минуты уже в своих комнатах Константин тихо орал на Баташева, едва сдерживая голос:
— Не смейте более заниматься этой… чушью! Вздор, нелепица, чепуха всё! Вы не имеете подобного права, Петр Денисович! Я не давал вам такого права!
— Я сам взял его, Ваше высочество и уступать никому не намерен, — тихо отвечал мужчина, — можете устранить меня с должности, но и тогда заниматься этим будут, но кто-то другой. А это уже зря – полностью доверяю я только себе.
— Уйдите, — тихо попросил Костя.
На глаза наворачивались слезы – от бессилия, от глупости всего происходящего. И что ему делать с этим вот… с такой глупой, нелепой преданностью? Зачем, почему, откуда вообще это все?!
Ближе к декабрю случилось еще кое-что...
В один из дней он собрался на Малахов холм. Взобравшись по утлой лестнице на крышу башни, долго сидел там, устроившись меж зубьев парапета. Смотрел вдаль, изучал взглядом полностью готовый к работе сухой док… Постепенно воображение нарисовало ему стремительный абрис стройного парусника… но разум исправил прекрасную иллюзию и вот перед глазами уже окованный медью корпус парового фрегата, вооруженного стальными дальнобойными пушками… Максимилиан писал, что уже запущено строительство литейного завода, пока еще только стен. На закладку плавильных печей с Урала прибудет сам Аносов, принявший предложение возглавить будущее производство российской стали.
Еще Косте ясно виделся каменный мол, защищающий гавань. И разросшийся многократно, уже взобравшийся на холмы снежно-белый красавец-город, прикрытый от моря стенами могучих фортов, вооруженных стальными пушками…
Это его будущее, то, ради чего все задумано и затеяно.
Реальность же… верный Баташев сидел внизу, устроившийся у подножия башни и терпеливо ожидал его. А карман жгло письмо из Штутгарта от мужа Таис.
И все сказанное в нем было сказано правильно. Наверное, он всегда это знал, но смел надеяться… понимал умом, но совсем терял его рядом с ней. Кто-то сказал ему когда-то… память подводила – что больнее всего ударит по женщине. Пока это были просто слова, он мог позволить себе игнорировать их. Сейчас это стало реальностью – репутация Таис могла серьезно пострадать из-за него.
Имей он сейчас что-то предложить ей… но все будто один к одному – складывалось против них. Король, нелепая слежка, муж ее, взывающий к совести буквально по следам Барятинского… — то ли плакать хотелось, то ли горько посмеяться надо всем этим.
Неужели судьба существует? Иначе откуда все эти препоны… Но тогда она воистину немилосердна к нему.
Коляска, которую наняли от Графской пристани, вынырнула из-за сплетения бульварных ветвей и подъехала к гостевому дому. Вначале, как всегда, из нее вышел Константин, за ним шагнул Баташев…
Резкий толчок в спину совпал с грохотом выстрелов! Полуоткрытая им дверь опять захлопнулась, а сам Костя рухнул на камни мостовой, придавленный к ним тяжелым телом адъютанта.
Секунды было тихо… страшная, удушающая тишина, прерванная тяжелым хрипом над ухом. На шею хлынуло горячее, обжигающее – кровь?
Слышался топот, еще выстрелы, крики… Он пытался подняться, но Баташев вцепился в его одежду и не отпускал, продолжая держать. Хотя смысла в этом уже не было.
— Господин контр-адмирал, позвольте помочь… — его вызволили наконец и помогли встать.
— На вас кровь, вы ранены?!
— Не моя… благодарю – сам я в порядке, — шевельнул плечами Константин, тронул шею ладонью и взглянул на нее – кровь. Темная, начинающая густеть прямо на глазах. Склонившись к адъютанту, он осторожно перевернул его на спину, вызвав этим болезненный стон… жив!
— Держитесь, Петр Денисович, сейчас будет доктор, — быстро осматривал он тело Баташева на характер повреждений. Предплечье, локоть, и еще одна пуля вошла в плечо выше лопатки – все с левой стороны.
— Не смертельно… не должно быть смертельно, — бормотал он, зажимая особо кровящее попадание рукой, обернутой носовым платком.
— Я рад, — и Баташев обмяк, сомлев.