Страница 7 из 84
. Зато здесь была ванная комната, в рукомойник и душ с ручной лейкой вода поступала из бачка, подключенного к электрическому насосу, который питался от одного из аккумуляторов, валявшихся тут же. А вот если хотелось в туалет, приходилось выходить в нужник, на улицу. Прямо как в стародавние времена. Как в Библии. По всей комнате были расставлены свечи и фонари на батарейках. К портативному генератору был подключен небольшой холодильник. Ни одной картины или фотографии на стенах из шлакоблока не висело, зато дом, казалось, ломился от слов: книжные полки занимали все стены и перегораживали два окна. Стопки книг лежали в два-три ряда по соседству с кипами журналов и тетрадей. Книгами были заняты все поверхности, в том числе б
о
льшая часть пола. Лия обожала читать, но это… это выглядело как болезнь, как нашествие слов.
– И они все твои? – спросила Лия, взяв в руки книгу в твердом переплете.
На обложке она прочла: «Витрувий. Десять книг об архитектуре».
– Мои. – Кинник растерянно поскреб голову, будто от одной этой мысли ему стало неловко. – Ну, то есть, в той мере, в какой они вообще могут быть чьими-то. Я беру их в библиотеках и покупаю на барахолках, но по сути
мне
они не принадлежат. Они просто через меня проходят.
Он опустил глаза. Усмехнулся себе под нос.
– Прости, я говорю непонятно. Я давно не… В мыслях, – повернувшись к миссис Гейнс, прокашлялся, – разлад. Может, кофе, миссис?..
– Гейнс, – сказала она. – Спасибо, не стоит.
Она тоже оглядывалась по сторонам – на древний кофейник, на книги, на ржавую аккумуляторную батарею на полу рядом со старой стереосистемой, на которой, конечно, тоже лежали книги. Миссис Гейнс прижимала руки к груди, словно боялась случайно до чего-то дотронуться.
И запах – к нему Лия не была готова. В доме пахло дымом, книжной затхлостью и, должно быть, самим дедушкой Рисом – странной смесью пота, грязи, кофе и старости.
Кинник, переводя взгляд с Лии на Ашера, пробормотал:
– Кофе же вам не предлагать, да? Ну конечно, глупый вопрос. Хотите воды? У меня есть бутилированная. Или, может, сушеных ягод? Вяленой говядины?
Он начал освобождать из-под завалов кресла – больше ничего похожего на мебель, не считая письменного стола и стереосистемы, загроможденных всякого рода чтивом, в комнате не было.
– Прошу, – сказал Кинник, расчистив немного места в бумажном массиве, чтобы дети могли сесть. – Присаживайтесь, давайте.
Одна из стопок начала угрожающе крениться, и он поправил ее.
– Простите за… Я и подумать не мог, что… У меня тут…
Стопка все-таки рухнула в другую сторону, и Кинник беспомощно проследил за ее падением.
– …Небольшой бедлам, – завершил он.
Лия не смогла сдержать улыбку. Ну и слова –
разлад, бедлам
! Таким она и представляла себе таинственного дедушку в то время, когда судить о нем могла лишь по фотографии на обложке его книги. Когда они жили в Орегоне, «От реки до равнины» Риса Кинника долгие годы стояла в их книжном шкафу рядом с другими писателями на букву «К», будто маме было все равно, что автор – ее отец. (Лия тоже мечтала однажды стать писательницей и сочинить целую серию книг о приключениях двух юных христиан, живущих во времена Второго пришествия. В какой-то момент герои обязательно должны были влюбиться друг в друга.)
– А о чем книга дедушки Риса? – как-то раз спросила у матери Лия, когда была еще маленькой. Бетани ответила, что это сборник эссе, и тогда Лия спросила, что такое эссе.
– Ну, – сказала мама, – это такие рассказы для тех, кому идеи важнее людей.
Лия вспомнила этот колкий ответ и сквозящее в нем осуждение, вспомнила день, когда они в последний раз приезжали навестить дедушку – почти четыре года назад, в начале пандемии. Дорога тогда показалась ей вечностью, а когда они наконец добрались, то даже не стали заходить в дом. Вместо этого они пошли гулять вдоль ручья, они с Ашером бросали камешки в воду, пока мама вполголоса разговаривала о чем-то с дедушкой Рисом. Что-то было не так – Лия сразу поняла. Через час они попрощались с дедушкой, сели в машину и поехали в Спокан к бабушке Селии. Мама за рулем с трудом сдерживала слезы.
Все слишком далеко зашло.
Так мама и сказала бабушке:
слишком далеко.
Словно она говорила про какие-то далекие земли…
Но этот морщинистый, заросший старик с неопрятной бородой был совсем не похож на высокого, подтянутого и степенного мужчину, которого она помнила с последней встречи. И он уж точно не походил на того писателя с волевым подбородком на фотографии двадцатилетней давности. Сейчас на дедушке была теплая фланелевая рубашка, под ней нечто похожее на фланелевую рубашку потоньше и то, что некогда было белой футболкой, а теперь приобрело грязный бежево-серый оттенок – цвет
апрельского снега
, как его назвала бы Лия. (На досуге она любила придумывать необычные названия для цветов. Шейн однажды сказал, что в компании по производству красок ей цены не будет.) Лицо Кинника было осунувшимся, в каштановых космах виднелись седые пряди (
картофельные оладьи с подливкой
), а лохматая борода была тускловато-белой (
высокие зимние облака
). Борода спускалась по шее прямо до груди и ползла вверх по щекам почти до глаз. Глаза у дедушки были голубые, цвета
прискорбных известий.
– Лия, скажи, а бабушка… – Голос Кинника дрогнул. – Она долго болела?
– Нет, не очень, – сказала Лия.
– А Кортланд, он был рядом?
– Дедушка Корт теперь живет в доме престарелых, – сказала Лия.
– Когда мы его навещаем, он думает, что мы – его братик с сестричкой, – добавил Ашер. – И еще он играет в куклы. Это называется регрессией.
– Мне очень жаль, – сказал Кинник.
Лия кивнула.
– Мама хотела приехать к тебе, когда бабушка заболела, но та попросила ничего не рассказывать, пока не закончится курс лечения, а потом…
– А потом она умерла, – сказал Ашер.
– Все случилось очень быстро, – подтвердила Лия. – Мы переехали из Орегона, чтобы мама могла ухаживать за бабушкой, а уже через пару месяцев…
– Бабушка была против похорон, – произнес Ашер. – Ее кремировали. – Тут он подался вперед и с важным видом сообщил: – Кремация – это когда обращаешься в пепел.
Кинник еще не вполне осознал услышанное:
– Стойте, получается, вы были в Спокане… все это время?