Страница 6 из 84
– Да подумай же, Рис! – Шейн постучал пультом по голове. – Я имею в виду… медиа.
Медиа
наравне с
элитой, либералами
и
социалистами
обязательно фигурировали во всех теориях заговора Шейна Коллинза.
– И уж не буду в сотый раз объяснять тебе, кто контролирует медиа, – добавил Шейн.
– И правда не надо.
– Конечно же, е…
– Не начинай. – Рис указал на Шейна бутылкой. Он не терял надежды, что беда все же пройдет стороной и они смогут спокойно дождаться ужина.
Но тут Шейн сказал:
– Извини, но не зря же Нью-Йорк называют
еврейской
столицей.
– Не стоило тебе этого говорить, Шейн.
– Да брось, я же
за
Израиль! Никто не любит евреев так, как я. Я про истинных евреев, конечно. Таких, как Иисус.
Справедливости ради, – будет думать потом Рис – он терпел этот бред целых четыре года, с тех самых пор, как Шейн завязал с веществами и подсел на Иисуса и ток-шоу по радио. Четыре года «истинных евреев» и «истинных патриотов», «геноцида белых» и «троллинга либерастов», «низкопробной пропаганды» и «всеобъемлющего заговора» против «истинных американцев», под которыми Шейн, разумеется, подразумевал себе подобных.
Эти отравленные воды годами просачивались в реки и скважины, пока в конце концов не попали в водопровод – краны и умы обычных американцев – и не подчинили себе достаточно Шейнов, чтобы убедить говорящие головы на экранах и болтунов в «Твиттере», что все эти нелепые заговоры – важная часть политического процесса и что из-за них белый рабочий класс почему-то оказался на задворках экономики.
Да и пусть так. Шейн мог верить во что угодно.
Сердце Рису разбил не он, а Бетани. Умница Бетани, которая просто обязана была забить тревогу, не притворяйся она – может, ради брака, может, ради детей, – что ничего такого не происходит. Бетани, которая исповедовала тихую, сдержанную веру, но, чтобы сберечь мир в семье, потакала Шейну и его полноприводному, звездно-полосатому, ультрахристианскому патриотизму, молча смотрела, как он гоняется за голубоглазой утопией с тем же рвением, с каким когда-то охотился на мет, все больше углубляясь в параноидальные дебри американского фундаментализма.
Но как далеко он зайдет? Как далеко зайдет страна? Кинником овладело знакомое чувство безысходности, осознание, что именно в тот момент, когда хуже, казалось бы, стать уже не могло, все не только становилось хуже, но и в тысячу раз безумнее. Временами, читая новости, он чувствовал себя пассажиром несущегося к земле самолета, за штурвалом которого сидел психбольной.
И от того, что дочь ничего не замечала, что винила во всем отца и его непримиримость –
Никакой религии и политики!
– Кинник вдруг ощутил себя таким потерянным, таким одиноким, таким… опустошенным.
Именно при мысли о Бетани, о том, как близки они были раньше, с губ Кинника сорвались эти злополучные слова:
– Спасибо дочке за зятька-идиота.
Шейн выпрямился в кресле:
– Что ты сейчас сказал?
– Ничего. Мысли вслух.
– Как ты меня…
– Извини.
– То есть ты приходишь в мой дом, чтобы меня оскорблять?
– Мне не следовало этого говорить. – Кинник встал. – Пойду-ка проветрюсь.
Он направился к двери, но Шейн вскочил и преградил тестю путь.
– Что тебя так разозлило, Рис, а? То, что мне открывается истина?
– Истина не совсем то слово, Шейн. А теперь отойди, мне на самом деле нужно выйти.
Шейн схватил Кинника за предплечье и понизил голос:
– Присядь-ка, Рис.
– Убери руку, Шейн.
– Присядь, пожалуйста. – Хватка усилилась. – Бетани будет злиться на нас обоих.
Рис рывком выдернул руку:
– Уйди с дороги, Шейн!
На крики из кухни вышла Бетани:
– Пап, что тут такое?
– Ничего. – Рис выпрямился. – Просто хочу подышать воздухом.
– Твой отец назвал меня идиотом!
– Папа! – воскликнула Бетани.
Рис развел руками:
– Я не выдержал, Бетти! Это как с деревом разговаривать!
– Ну я же вас просила, – сказала Бетани. – Никакой политики.
– Я и слова о ней не сказал! – запротестовал Шейн. – С твоим отцом даже футбол обсудить нельзя, чтобы он пеной не изошелся!
В комнату вошла Селия с кулинарным шприцем в руках. Ее длинные седые волосы были заколоты в пучок на затылке.
– Что ты опять натворил, Рис?
Бывшая жена с дочерью стояли на пороге гостиной и испепеляли Кинника взглядом, Шейн заслонял собой выход, и Рис, ища глазами путь к отступлению и тяжело дыша, прочел на вышивке рядом с дверью:
Сей дом сотворил Господь.
– Пора ужинать? – Кортланд сонно потянулся в кресле.
Кинник отчетливо ощутил, как у него сдавило грудь, как участился пульс. Он был окружен, задыхался, ему надо было сбежать сию же секунду, иначе…
– Правда, мне просто нужно проветриться. Дайте мне пять минут и…
Бетани скрестила руки на груди:
– Если ты сейчас уйдешь, папа…
– Я вернусь. Мне просто… – Рис попытался проскользнуть мимо зятя, но Шейн снова схватил его за плечо, наклонился к уху и прошипел:
– Не будь ты такой снежинкой, Рис.
За последние тридцать лет Кинник ни разу не поднял руку на человека.
И вдруг в следующий миг, который он будет прокручивать в памяти снова и снова, это произошло.
Удар. И облегчение – но только на долю секунды.
* * *
Лия стояла в дверном проеме и разглядывала крошечное лесное жилище своего дедушки. В старой чугунной печке посреди комнаты потрескивали дрова. На конфорке пыхтел помятый оловянный кофейник. Мама рассказывала, что единственным источником электричества в доме были автомобильные и лодочные аккумуляторы, которые дедушка заряжал с помощью солнечных батарей и баллонов с пропаном. Лия представляла себе дом будущего, опрятный и минималистичный. Но он оказался грязным и будто недостроенным. Обветшалым. У дедушки не было ни телевизора, ни компьютера. У него даже телефона не было. Вот что значило
жить отшельником