Страница 58 из 84
В ту первую ночь они разбили палатку рядом с другими ранними пташками в лагере для артистов и их команд. Бетани все еще испытывала опьяняющее чувство свободы, будто продолжала мчаться в машине с открытыми окнами, – чистую эйфорию. Впервые за десять лет она покурила травку, из трубки в форме маленького «фольксвагена жука», всего одну затяжку, чтобы вспомнить, как она обжигает горло, и доказать самой себе, что теперь она свободна от пуританских правил Шейна. Она позволила женщине из соседней палатки – мощному вихрю хипповской энергии, представившейся как Мама Килья («Богиня луны, любовь моя», пояснила та), – нарисовать полумесяцы на обеих щеках и наслаждалась компанией чудаков, собравшихся вокруг костра, который для них развел Даг (правда, когда они решили пожарить на огне маршмеллоу, Бетани отказалась предварительно замочить их в растворе марихуаны, как сделало большинство). Вечер был волшебным: гитаристы играли по очереди, звезды горели над ними ярко и упрямо, а прохладный горный ветер загонял всех под одеяла, и Бетани удалось заглушить свое чувство вины, устроившись между Дагом и пышной Мамой Кильей, и они втроем, хихикая, грелись у огня. Той ночью, лежа в одной палатке, она даже позволила Дагу поцеловать ее… И именно тогда у нее случилась первая паническая атака.
Что она вообще тут делает? Она уже давно не та, кем была раньше. И что бы она чувствовала, если бы Лия поступила подобным образом? Она начала плакать, хватая ртом воздух.
Даг сел рядом:
– Все в порядке, Би?
Она заставила его пообещать больше не давать ей наркотики.
– Я же не
заставлял
тебя, – запротестовал Даг. – Ты сама захотела!
– Да, я понимаю! Просто… я больше так не могу. И это… – она указала на их спальные мешки, – я не уверена, что хочу этого. Я… я не знаю. – Она зарыдала. – Прости, Даг, но… я просто… я…
Она не успела договорить.
Даг положил ладонь ей на лоб.
– Би, тебе не за что извиняться. И я бы никогда не стал на тебя давить. Надеюсь, ты это знаешь.
Она знала. И, немного успокоившись, в конце концов заснула, тихо бормоча под нос, как мантру, то, в чем убеждала себя каждую секунду с тех пор, как покинула дом:
С детьми все в порядке. С детьми все в порядке.
Даг сдержал слово, с той первой ночи он больше не пытался ее поцеловать.
Даг протянул ей бутылку воды.
– Спасибо, – сказала она. – Иди. Я сейчас подойду.
– Когда будешь готова, иди в ту зону сбоку от сцены. Помнишь, где она?
– Да.
– У тебя есть пропуск за кулисы?
Она подняла свой бейдж, чтобы он видел.
– Отлично. Мы сыграем «Ты мне не верь» прямо перед выходом на бис.
– Это правда не сон?
Он спародировал низкий голос диджея:
– Парни говорят, это хит, Би.
Она рассмеялась.
– Давай, Даг. Я скоро приду.
Он вылез из палатки. Бетани, в лосинах и толстовке, выбралась из спального мешка и выключила небольшой аккумуляторный обогреватель, стоявший под металлическим столиком между их спальниками. От других участников она узнала, что фестиваль «Пайтити» традиционно проводился с конца апреля по начало мая и был приурочен к празднику инков в честь сбора урожая –
Аймораю.
Но весной в Канаде было сыро и холодно, и примерно так же было на душе у Бетани в последние пару дней. Порой она не могла понять, от чего дрожит – промозглого воздуха или тревоги и недосыпа. Конечно, отмечать шестисотлетний южноамериканский праздник урожая в канадских лесах было просто смешно. Но полная абсурдность этого заставила ее задуматься о своей собственной жизни: было ли это страннее, чем то, что ее семья оказалась в плену у переработанного, трактованного слишком буквально, двухтысячелетнего ответвления древней ближневосточной религии? До того как Шейн, словно лягушка, обманом сваренная в медленно закипающей воде, обратился к Богу, вера была для нее чем-то личным – голосом в голове, который, казалось, шел откуда-то извне, даря ей чувство смысла, возможность испытать нечто большее, нечто объединяющее и тихое, мирный путь за пределы собственного «я», подальше от наркотиков и алкоголя, прочь от одиночества и неуверенности ее юности. Когда она, по настоянию матери, сходила на пару встреч Анонимных наркоманов, то обнаружила, что находит утешение в сдержанных унитарианских убеждениях Селии и даже в восторженно-фанатичной вере Шейна.
Но путь, по которому пошел Шейн, – тот, что в конце концов привел его в Церковь Благодатного Огня и Армию Вечного Света, – не был «тихим». И уж точно не был «мирным». Шейн помешался на теме конца света, а пастор Галлен описывал свою церковь как «трепещущую невесту, украшенную к возвращению нашего Царя». Вся эта смесь параноидальной мужественности и апокалиптического христианского абсолютизма, темный союз страха и тестостерона, изменили Шейна. Но, если быть честной, желание сбежать с цирком возникло у Бетани
не только
из-за помешательства мужа. Дело, вероятно, было даже не в смерти матери (хотя именно ее смерть окончательно выбила почву из-под ног). Причина была сложнее, пряталась глубже.
Бетани надела пальто, шапку и перчатки и отважилась выйти из палатки.
Каждый раз, выбираясь наружу, она вспоминала сцену из «Волшебника страны Оз», где Дороти выходит из черно-белого домика в странный мир, полный красок. Ей даже стало любопытно, как назвала бы все эти причудливые оттенки Лия.
Загорелая попа, пляжный мяч в грязной луже?
Вокруг были яркие палатки геометрических форм и небольшие прозрачные геокуполы, плакаты с рисунками в стиле тай-дай, индейские одеяла и вывески с рекламой веганских тако, свежих фруктов и энергетиков. Танцоры с разрисованными телами проплывали мимо, как привидения. Петляя между ними, Бетани запнулась о стропы чьей-то палатки и чуть не упала, но удержалась на ногах. Было приятно находиться на солнце, и ее тревога начала рассеиваться. (
С детьми все в порядке, с детьми все в порядке.
) Она присоединилась к веренице людей, идущих по тропе к дневной сцене, названной в честь бога солнца –
Тонатиу