Страница 98 из 260
По окончании войны Месопотамия осталась захолустьем, земли эти были охвачены смутой, так как население придерживалось революционных взглядов. Уставшие от войны британцы, страдавшие имперским похмельным синдромом и боровшиеся с остатками турок-османов, придумали королевство, которое назвали Ираком, а затем пришлось искать людей, которые могли бы понять, что же это за страна. В июне 1919 года Уилер уже в звании майора получил задание провести разведку иракской территории вплоть до города Сулеймания – более 200 километров по пустыне, занятой народами, настроенными к британцам враждебно. В приказе определялись следующие обязанности: описать рельеф местности, узнать состояние и направление основных коммуникаций, определить источники воды, пищи, вьючного транспорта и фуража, узнать названия кочевых племен, нанести на карту места возможных засад и предусмотреть пути отхода войск. Уилер выполнил этот приказ так же, как и многие другие задачи в ходе геодезических экспедиций в Канаде, так же, как убил первого немца, и так же, как искал маршрут к Эвересту, – подобравшись к предмету изучения ближе, чем кто-либо до него.
* * *
Если кто-то из членов экспедиции и обиделся на Уилера за то, что тот пропустил похороны Келласа, в документах об этом ни слова. Мэллори, чьи письма к Рут полны мелких тайн, не поднимает эту тему. Говард-Бери, вполне готовый в переписке с Хинксом и Янгхазбендом дать критический отзыв о коллегах, в частности о Мэллори и Рэберне, молчит. В дневнике Буллока тоже никаких упоминаний. В письмах Уолластона, Херона и Морсхеда, в биографиях, экспедиционных отчетах и мемуарах участников экспедиции нет ничего на этот счет. И в дневнике самого Уилера ни намека на неодобрение со стороны остальных. Сейчас это может показаться довольно странным. Ведь немыслимо, чтобы один участник экспедиционной команды пропустил погребение другого без уважительной причины. Но для людей того времени война изменила сам гештальт смерти. В окопах они жили со смертью бок о бок каждое мгновение, а некоторые, как Уилер, – годами напролет. К своим 28 он видел гибель сотен, если не тысяч человек, а сколько тел убитых – вряд ли сосчитать. Сила смерти заключается в страхе, который становится сильнее вследствие неизвестности. Уилеру смерть не могла показать ничего нового, кроме конца его собственной жизни.
В послевоенные месяцы и годы само понятие смерти стало определяться иначе, а выжившие искали новые способы справиться с разлукой с погибшими. В 1890-х годах кремация умерших почти не применялась – за год во всей Британии таким образом утилизировали менее сотни тел. К 1920-м кремация стала выбором десятков тысяч. Ежедневное созерцание ужаса гниющей плоти – трупов, изгрызенных крысами, и как альтернатива традиционному погребению – чистое, не оставляющее никаких следов сожжение. Вера и ортодоксальная религия оказались в числе жертв войны, а бесконечное количество мертвецов вызвало всплеск интереса к нетрадиционным представлениям о духе, и чем эзотеричнее, тем лучше, ведь мистики, медиумы и прорицатели обещали возможность, пусть и эфемерную, общения с ушедшими в мир иной.
Сотни тысяч родителей в Британии так и не узнали, что случилось с их мальчиками. Они просто получили официальные телеграммы со стандартной фразой: «Пропал без вести, примите соболезнования». Более 200 тысяч военнослужащих просто исчезли, уничтоженные взрывами снарядов. В 1918 году в зонах боевых действий оставалось более полумиллиона безымянных могил. Тщательно ухоженные кладбища, появившиеся после войны благодаря имперской комиссии по военным захоронениям и сохранившиеся до наших дней как мемориалы, создавали иллюзию, что под аккуратными рядами надгробий похоронены как положено погибшие. На памятниках высечены имена, но эти могилы в основном не содержат ничего, кроме надежд и мечтаний живых.
Те, кто пережил войну, подобных иллюзий не разделяли. Для них смерть стала фоном жизни. Они ждали ее прихода ежедневно. Шансы на то, что молодой офицер вроде Уилера переживет 4 с лишним года войны, были ничтожны. И каждый такой человек имел право справляться с ожиданием смерти так, как мог или считал нужным. Если в окопах и соблюдались приличия и правила хорошего тона, то как раз в сфере чувства собственного достоинства. Оно уважалось всеми, и каждый солдат культивировал его в себе, предвидя и собственный конец, и гибель своих товарищей. Никто не вторгался в это личное пространство, поэтому никто из участников экспедиции не осудил Уилера за то, что он сделал или не сделал в утро, когда хоронили Келласа.
* * *
Так или иначе, у Говарда-Бери было мало времени оплакивать потерю. Гарольду Рэберну было 56 лет, и с момента отъезда из Дарджилинга его мучили приступы дизентерии, кроме того, он дважды упал с мула и оба раза сильно ударился головой. Потеряв Келласа, Говард-Бери и Уолластон не собирались рисковать еще одним человеком. В Кампа-Дзонге они решили отправить Рэберна обратно в Сикким, где его могли подлечить на более низкой высоте, – в христианскую миссию в Лачене, которую держали шведские монахини. Уолластон и Гьялцен Кази должны были сопровождать Рэберна, а затем как можно быстрее вернуться на Тибетское нагорье, чтобы через две недели встретиться с экспедицией в Тингри. Таким образом, менее чем за сутки экспедиция потеряла сразу двух альпинистов, имевших гималайский опыт (он был только у них) и, по крайней мере до возвращения Уолластона, двух врачей.