Страница 78 из 260
Война изменила все. Однажды, еще зимой 1910 года, Дункан Грант, Вирджиния Вулф, тогда еще носившая фамилию Стивен, и еще несколько друзей замаскировались под членов абиссинской королевской семьи и с братом Вирджинии Адрианом в роли переводчика сумели проникнуть на борт флагмана Королевского военно-морского флота. Мистификаторы обманули всех офицеров командования, заставив их поверить, что прибыла официальная делегация во главе с принцем Абиссинии, потребовали и получили полные воинские почести. Адриан говорил со своими замаскированными и украшенными драгоценностями друзьями на латыни, декламируя длинные отрывки из «Энеиды» Вергилия, которую выучил наизусть еще в детстве. «Принцы» что-то отвечали на смеси латыни и греческого. Один из старших офицеров корабля, приходившийся Адриану двоюродным братом, тоже оказался совершенно одурачен. Он извинился за отсутствие на борту абиссинского флага, приказал корабельному оркестру сыграть национальный гимн Занзибара – обе мелодии чем-то похожи – и сообщил делегации, что будет дан салют из восемнадцати пушек. От салюта «принцы» отказались, сославшись на плотный график. К этому моменту участники розыгрыша находились на грани паники. Начался дождь, грозивший смыть грим, а у Дункана Гранта стали отклеиваться усы, поэтому пришлось быстро закругляться. Назад «принц» и его свита ехали в особом вагоне, как и подобает королевским особам. Когда обман, впоследствии получивший название «Мистификация на Дредноуте», раскрылся, Дункана и Адриана как джентльменов попросили лишь извиниться перед первым лордом Адмиралтейства.
К концу октября 1914 года, когда на фронте погибли десятки тысяч молодых людей, а все ресурсы нации мобилизовали для войны, превосходящей все войны, известные до этого, такая проделка была уже немыслимой. Война уничтожила само понятие нормальности. Также она разрушила и разметала драгоценный мир поэтических и художественных талантов этого небольшого сообщества друзей. В первые дни многие друзья Мэллори записались на фронт: его младший брат Траффорд, его бывший студент Роберт Грейвс, брат Котти Сандерс Джек, альпинисты Зигфрид Херфорд и Хью Уилсон. «Мы теперь, – писал Руперт Брук, – стали частью нашего наследия». Через две недели Джеффри Янг попал на передовую сначала как журналист, а затем стал офицером медицинской службы. Джеффри Кейнс, ближайший друг Мэллори, вскоре проводил операции при мерцающем свете керосиновых ламп в подвалах разбомбленных домов. Сам Мэллори был освобожден от службы – школьным учителям полагалась отсрочка. Он всей душой надеялся на победу, но пока оставался в стороне от войны, ограничиваясь чтением лекций в Чартерхаусе.
Дух Блумсберийского кружка не имел ничего общего с войной. «Я работаю на правительство, которое презираю, ради целей, которые считаю преступными», – признавался Мейнард Кейнс в письме к Дункану Гранту. И все же он работал по 20 часов в день кряду на протяжении всей войны, объясняя финансовые премудрости в высоких правительственных инстанциях. Другие участники кружка оставались верны принципам или переходили в пассивное противостояние властям. Бертран Рассел угодил в тюрьму. Эдвард Форстер подписал контракт с Красным Крестом в Египте. Дункану Гранту разрешили пройти альтернативную службу, и он провел войну на ферме, выращивая репу. Клайв Белл писал, что он выступал против войны даже не из-за огромного числа потерь, а потому что она сделала мир беднее и лишила всех самого́ удовольствия жизни. Литтон Стрейчи, которому тогда было 34, в ответ на вопрос, почему он не сражается за цивилизацию, сказал: «Я и есть цивилизация, за которую вы сражаетесь». Стрейчи предстал перед военным трибуналом, поскольку отказался воевать по идейным соображениям. Когда судья спросил, что бы он сделал, увидев, как немецкий солдат насилует его сестру, Стрейчи с самым невинным и добродетельным видом ответил: «Я бы попытался встать между ними». Однако по мере того, как росли потери на фронте, такое остроумие ценилось все меньше.
В первые месяцы войны, когда британская регулярная армия оказалась почти полностью уничтожена, Мэллори часто ускользал из школы, чтобы навестить раненых в близлежащем госпитале, где Рут работала волонтером. Единственными его контактами с фронтом были ура-патриотические газеты и переписка с Джеффри Янгом, из которой он получал куда более правдивые сведения. «Мне все труднее оставаться школьным учителем, – писал он Янгу в конце ноября. – Сегодня прочел мрачную историю о сырости и холоде в окопах, мой камин теперь кажется настоящим позором… Я хочу избежать армии ради Рут, разве нельзя делать ту же работу, что и ты?»
С каждым днем мучения Мэллори становились сильнее. Он боялся за жену, которая в декабре забеременела, но новости с фронта не давали покоя, как и вид раненых на больничных койках. Каждую неделю приходили вести о смерти очередного друга или бывшего ученика школы; только за первые три месяца войны погиб 21 выпускник Чартерхауса. Мэллори ежедневно видел, как мальчиков учат воевать в кадетском Корпусе подготовки офицеров. Каждый месяц армии требовалось 10 тысяч новых младших офицеров, чтобы просто заменить погибших. В первые годы войны эти новобранцы поступали почти исключительно из университетов и государственных школ – целые классы выпускников отправлялись прямиком во Францию в звании младших лейтенантов. В 1915 году ни один выпускник Винчестера не пошел в Оксфорд, а Чартерхаус выпустил 411 юношей, и все они сразу пошли в окопы.
В 1914 году шансы британца в возрасте от 13 до 24 лет пережить войну были один к трем. Школы в среднем потеряли учеников пяти выпусков. В Итоне учились 1100 человек, а в войну погибли 1157 итонских «стариков». Веллингтон, где обучались всего 500 человек, лишился в итоге 699. Аппингем потеряет 447 человек, Винчестер – 500, Харроу – 600, Мальборо – 733, а Чартерхаус – 686. Клуб государственных школ Лондона лишился более 800 членов, и его пришлось закрыть. Из тысяч учащихся государственных школ, которые ушли на фронт, погиб каждый пятый. Кому повезло, служили на штабных должностях за линией фронта. А из тех, кто стал младшим офицером и попал в окопы, погибла половина.