Страница 42 из 260
В 1917 году Бюро пропаганды перешло в ведение Департамента информации, и его возглавил Джон Бакен, который, будучи другом Сесила Роулинга, Тома Лонгстаффа и Фрэнсиса Янгхазбенда, ранее привлекался к проведению рекламной кампании в прессе экспедиций на Эверест в 1913–1915 годах, которые пришлось отменить из-за войны. К 1917 году, как писал Ллойд Джордж, «страшные потери без ощутимых результатов вызвали чувство разочарования и усталости от войны у всей нации». Задача Бакена заключалась в том, чтобы свести на нет пацифистские настроения и поддерживать мысль, что война – по-прежнему нечто благородное, даже когда политики во многих странах стали призывать к прекращению бойни и к переговорам. «Если бы народ действительно знал всю ситуацию, – сказал однажды Ллойд Джордж редактору газеты Manchester Guardian (ныне – The Guardian) Чарльзу Скотту в декабре 1917 года, – война бы закончилась уже завтра».
Задачей Бакена было сделать так, чтобы народ ничего не узнал. В этом его ближайшими союзниками стали братья Хармсворт – лорд Нортклифф, владевший Times и Daily Mail, и лорд Ротермир, контролировавший издания Daily Mirror, Sunday Pictorial и Glasgow Daily Record. Вместе они задавали тон всей британской прессе, контролируя важнейшие из 37 ежедневных газет. Цензура позволяла журналистам давать волю воображению – писать можно было что угодно, лишь бы это очерняло врага и поднимало боевой дух. «Если говорить о Британии, – вспоминал Бакен, – без газет война не продлилась бы и месяца». Сама правда стала жертвой пропаганды. «Пока одни патриоты отправлялись на войну и гибли, – писал автор работы “Европейская пропаганда и американское общественное мнение” Альберт Бьюканан, – другие оставались дома и лгали ради нее».
Когда Джон Ноэль выступал в Эолиан-холле в тот вечер, он вновь вспомнил Эверест, вздымающийся над гребнем безымянного хребта, противостояние с дзонгпёном и его свитой, разочарование, потому что не удалось сфотографировать гору из-за бури… Возвращаясь из воспоминаний к реальности, Ноэль снова видел перед собой прокуренный зал, сидевших в первом ряду Янгхазбенда, Фаррара и Бакена. Янгхазбенд вновь нанял Бакена для работы с прессой. Предполагалось, что продажа отчетов и докладов о ходе экспедиции, о чем Бакен договорился с Times, обеспечит значительную часть бюджета. Позднее Бакен употребил все свое красноречие, говоря о цели миссии на Эверест: «Война высветила лучшие качества человеческой натуры. С наступлением мира возникла опасность, что мы вновь скатимся к унылому материализму. Взяться за дело, не имеющее материальной ценности, – значит подтвердить идеализм, присущий человеческому духу». Такие слова мог произнести только человек, ничего не знающий о войне, тем не менее они раскрывают чувства, заставившие отчаявшуюся нацию предпринять штурм Эвереста как жест имперского искупления.
Для Ноэля эти слова мало что значили. В зале сидели ветераны, для которых само выживание стало наградой. Из 15 человек, принятых в тот вечер в члены Королевского географического общества, 10 были старшими офицерами, 7 – в звании капитана. На фронте в их обязанности входило написание похоронок, извещавших семьи о гибели сыновей. Это были нежные послания, сладкая ложь, призванная смягчить боль. В письмах говорилось о мужестве и доблести, о славных походах и великих подвигах. С течением войны эти похоронки становились все более абстрактными, а их язык – таким же трафаретным, как и текст почтовых открыток, прошедших цензуру перед выдачей солдатам, в которых требовалось ставить галочки: «здоров», «ранен, но здоров», «болен, но выздоравливаю». Правда перекочевала во фронтовые дневники, и эти тексты не были доступны широкой аудитории. Например, капитан Теодор Уилсон сделал в своем блокноте запись 1 июня 1916 года: «Вчера пришлось собрать куски мяса и кости, сложить в мешок и похоронить, а всего несколькими минутами ранее это был наш товарищ, который думал, смеялся и разговаривал».
Эти люди, как и Ноэль, прекрасно понимали, что на самом деле произошло с Сесилом Роулингом. Роулинг пережил долгую зиму 1915 года в Ипрском выступе и битву на Сомме, взятие Фрикура, Маметц-Вуда и Гедекура. Получив звание бригадного генерала, он провел весну и лето 1917 года в боях на линии Гинденбурга
[45]
[Линия Гинденбурга – система оборонительных сооружений на северо-востоке Франции, построенная немцами зимой 1916–1917 годов. Она протянулась на 160 километров и позволила выпрямить линию фронта, сократив его на 50 километров, в результате чего освободилось 13 дивизий для решения других задач. На линии Гинденбурга были сооружены бетонные бункеры и пулеметные огневые точки, в несколько рядов натянута колючая проволока, оборудованы тоннели, траншеи и блиндажи.]
, а затем получил приказ выдвинуться на север для наступления на Пашендейл – эту битву историк Алан Тейлор назвал «безрассуднейшей бойней безумной войны».
Целью наступления стала очередная фантазия Дугласа Хейга, который решил вырваться из Ипрского выступа и захватить Антверпен и порты Бельгии. Для британских солдат это оказалась самая страшная битва за всю войну. Земля была без единой возвышенности и насквозь промокшей, изрытой взрывами. В первую ночь атаки, начавшейся 31 июля, пошли дожди, которые после короткой паузы в сентябре не прекращались до ноября. 3 тысячи британских орудий выпустили более 4 миллионов снарядов – почти 5 тонн взрывчатки на каждый метр немецкой траншеи. В результате образовалась черная трясина, бесконечное море жижи и ям от снарядов с трупами людей и лошадей, по которым сновали крысы размером с кошку. А надо всем этим висели облака желтого и коричневого тумана, невыносимая вонь гнили и разложения, перебиваемая иногда вдруг ароматом фиалок. Это был аромат смерти – так пах отравляющий газ.
Чтобы передвигаться по топкой поверхности, сооружали дощатые настилы. Сойти, особенно раненому, с этой деревянной тропы почти всегда означало утонуть в бездонной грязи. Артиллеристам приходилось работать по пояс в воде. При передвижении по открытой местности трупы убитых часто использовались как ступеньки и точки опоры. На следующий день после очередного штурма старший офицер британского штаба, приближенный Хейга, генерал-лейтенант сэр Ланселот Киггел впервые в своей жизни посетил фронт. Проехав на машине настолько далеко, насколько позволяла местность, Киггел разрыдался, потрясенный увиденным. «Боже правый! – восклицал он. – Неужели мы послали людей сражаться в этом?!» Сидевший рядом с ним сопровождающий офицер, который участвовал в боевых действиях, резко ответил: «Дальше будет только хуже».