Страница 222 из 260
Первым сдал Сомервелл. Во время спасения носильщиков из четвертого лагеря он напрягал все свои силы, и, тяжело дыша и хватая ртом морозный воздух, сильно застудил горло. Теперь ему становилось все труднее дышать. Сомервелл сел на камень, укрывшись от солнца, и жестом показал Нортону, чтобы тот шел дальше один.
Кивнув в ответ, Нортон продолжил подъем, следуя вдоль верхнего края Желтой ленты, пока она не уперлась в ярко выраженный контрфорс – геологически ту же самую породу, из которой сформирована Вторая ступень. Нортон прошел немного вниз и вскоре обнаружил проход, ведущий в самую теснину, в центр огромного кулуара, который впоследствии назовут его именем. Это был прямой, но очень опасный путь к вершине. Любая оплошность, подобная тем, которые они уже допустили, означала конец: срыв и полет до ледника далеко внизу. Надежной опоры, по сути, не имелось, глубокий снег делал подъем невозможным. «Весь склон состоит из плит, подобных черепице на крыше, и все они наклонены примерно под тем же углом, что и черепица», – вспоминал Нортон. Но кулуар – совсем другое дело: ледовый разрез в броне Эвереста, где не имелось ни единой точки опоры, ни одного нормального зацепа. Это означало, что шансов на спасение нет никаких, особенно для начинавшего слепнуть человека.
А Нортон терял зрение – с каждым шагом, с каждым мгновением. Впервые он почувствовал неладное еще на высоте примерно 8400 метров, задолго до того, как попал в кулуар: глаза начали слезиться, слезы текли все обильнее и замерзали на лице. На отметке 8500 метров стало двоиться в глазах. И все же Нортон начал подниматься по кулуару. Снег доходил до пояса и был слишком мягким, чтобы вырубать ступени. Нортон двигался, «переходя с плиты на плиту, которые кое-где почти отвесно уходили вниз». «Вскоре я понял, что слишком сильно завишу от трения гвоздей на подошвах о плиты. Это было не то чтобы трудно, но опасно, потому что я шел в одиночку, без страховки, и любая ошибка, скорее всего, обернулась бы падением к подножию горы».
За час он поднялся всего на 9 метров, а расстояние до вершины составляло еще порядка 270 метров. «Напряжение начало сказываться, я все больше выбивался из сил, – писал Нортон позднее. – Проблема с глазами усугублялась и стала очень серьезной. Предстояло преодолеть еще около 60 метров этого неприятного кулуара, прежде чем удастся выйти к вершинной пирамиде, где я предположительно окажусь в относительной безопасности и где подниматься станет проще. Был час пополудни, и простой подсчет показал, что шансов преодолеть оставшиеся 250–300 метров нет, если только не хочу остаться на горе навсегда».
Снежная слепота характеризуется еще и мучительными болями в глазах, и теперь эта боль росла. Болевые ощущения вкупе с двоением сильно дезориентировали, но Нортон продолжал подъем, пока в какой-то момент не понял, что больше не может. Он остановился на отметке 8573 метра, до вершины оставалось менее 300 метров. И сразу ситуация изменилась. Это был предел напряжения, и нервы у Нортона сдали. Пока он бесстрашно пробивался вверх, идя по пояс в снегу по кулуару, где каждый шаг грозил гибелью, что-то держало его. Но как только он отказался от восхождения, пришел страх. Просто начать спуск было сложнейшей задачей. Нортон медленно спустился к заснеженному участку – пустяковое препятствие, если учесть, с чем пришлось столкнуться за весь день, – и больше был не в силах пошевелиться. Он отчаянно позвал Сомервелла на помощь. Тот услышал и сумел довольно быстро добраться до Нортона, который испытал огромное облегчение. Но в следующий момент Сомервелл выронил ледоруб, и оба британца с ужасом – один смотрел, а второй слушал, как инструмент, звеня и кувыркаясь, летит в бездну. Затем Нортон почувствовал, как Сомервелл привязывает веревку к его поясу.
Они благополучно добрались до лагеря VI, задержавшись лишь, чтобы закрепить получше палатки камнями и взять стойку палатки, которую Сомервелл теперь использовал вместо ледоруба. Он шел сзади, страхуя Нортона, который все глубже погружался в царство слепых. В лагере V они весьма опрометчиво развязались. Спуск здесь не представлял трудности, заходящее солнце согревало, и казалось, что все теперь будет хорошо. Неожиданно Нортон оставил Сомервелла позади, поскользнувшись и прилично сбросив высоту серией коротких и смелых глиссирований. Он не стал дожидаться товарища, решив, что тот специально остановился, возможно, чтобы сделать снимок или даже набросок пейзажа. На самом деле Сомервелл боролся за свою жизнь. Позже он писал: «Я сел на снег и просто начал умирать, а Нортон уходил, не подозревая, что его спутник ждет смерти в паре десятков метров позади».
Нортон постепенно терял зрение и потому не видел товарища, а Сомервелл онемел и не мог крикнуть. Последние несколько дней его мучило жжение в горле, из-за которого было невыносимо больно не только есть, но и говорить. И в тот момент, когда Нортон ушел вперед, Сомервелл внезапно стал задыхаться и терять сознание. Он закашлялся, схватился руками за горло, но не мог вдохнуть. Приступ кашля, совершенно не похожий по силе на те, что постоянно случались в последнюю неделю, повредил слизистую оболочку гортани, сильно воспаленную из-за постоянного вдыхания холодного и сухого воздуха. «Я сделал пару попыток вздохнуть, но тщетно. И тогда я из последних сил надавил на грудь обеими руками, и помеха вышла. Колоссальное облегчение! Я прокашлялся с кровью и снова задышал свободно – свободнее, чем в предыдущие дни». Несмотря на сильную боль в горле, Сомервелл нашел в себе силы, чтобы пойти быстрее, и вскоре догнал Нортона.
Опускалась ночь, а двойка по-прежнему находилась далеко от лагеря IV. Оделл и Мэллори, поднявшиеся в лагерь, заметили огни фонариков на горе после восьми вечера, но прошло еще полтора часа, прежде чем Нортон и Сомервелл достигли седловины. Они звали на помощь, но, как позже вспоминал Нортон, «мои горло и голос были не в лучшем состоянии, чем у Сомервелла, и слабый крик, казалось, сразу поглощался тусклой белой дымкой, сквозь которую мерцали звезды». Они начали восхождение более 15 часов назад и с тех пор ничего не ели и почти ничего не пили. Но вот наконец из темноты появились две тени, Мэллори и Оделл, но облегчение почти тут же сменилось разочарованием: подошедшие принесли не суп или горячий чай, а кислородные баллоны.
* * *