Страница 213 из 260
Несмотря ни на что, Мэллори при этом сохранял отличное настроение и оптимизм – как всегда накануне горного приключения, когда все решения приняты и все силы брошены на штурм вершины. «Должен сказать тебе, что с огромной гордостью считаю себя самым сильным, у меня больше всего шансов достичь вершины, неважно, с кислородом или без. Возможно, ошибаюсь, но почти уверен, что Нортон думает так же. Мы с ним вчера сошлись во мнении, что никто из новых участников, за исключением разве что Ирвина, не сможет тягаться с ветеранами, так что старая команда снова в деле», – писал он Рут на следующее утро после визита в монастырь.
Именно в этом и заключалась проблема. Запас прочности экспедиции оказался слишком мал. Оделл и Хазард медленно акклиматизировались. Битэм, кое-как оправившийся от дизентерии, был слаб. Хазард, кроме того, представлял проблему для всех, особенно он не ладил с Битэмом. Лишь невозмутимый Оделл мог выдержать импульсивное поведение Хазарда, который, по словам Сомервелла, после войны «выстроил вокруг себя защитную стену. Время от времени он показывается из-за нее с возгласом “Боже, как здорово!”, потому что на самом деле наслаждается каждой минутой путешествия по Тибету, в том числе трудностями. Затем дверь захлопывается, чтобы ничто не проникло извне».
Если у Сомервелла имелись сомнения относительно Хазарда, то Мэллори сомневался насчет ближайших друзей. «У Сомервелла, похоже, не столь хорошая физическая форма, какая была два года назад, – писал он Рут 16 мая, – а Нортон, по ощущениям, не особенно силен сейчас. Тем не менее они наверняка составят крепкую связку. Надеюсь, что теперь все пойдет как надо». Все больше надежд он возлагал на Ирвина – «звезду среди новых участников». Мэллори писал матери: «Очень милый парень… хорошо обращается с носильщиками… здравомыслящий, добрый и спокойный, но сильный, с высокими идеалами». Из всех участников, писал он Рут, «у Ирвина самый сильный дух победителя, он очень работоспособен, блестяще разбирается в технике, против него лишь молодость (хотя в чем-то она весьма кстати) – он острее реагирует на тяжелые ситуации, а еще отсутствие альпинистской подготовки и практики в какой-то степени будет сказываться, если речь зайдет о скалолазании или даже об экономии сил на легком участке склона. Тем не менее он будет идеальным напарником на восхождении и самым смелым из всех».
Пятница началась с кристально чистого утра, как и предсказывал Дзатрул Ринпоче. «Погода резко изменилась к лучшему, – писал Хингстон. – Нортон, похоже, доволен таким поворотом дел и планирует начать восхождение завтра». Суббота была еще лучше, Ирвин назвал ее «идеальным днем»: «Рано утром не было ветра. Какая жалость, что мы все еще внизу!» Дата 17 мая, в которую изначально планировался штурм вершины, теперь означала просто возвращение на гору, новую попытку, чреватую триумфом или трагедией, выходом в запредельное или катастрофой. «Наше отступление – лишь временная отсрочка, – писал Мэллори. – Мы взяли паузу. Все должно решиться в скором времени. Следующая попытка будет последней, мы соберем все силы и пойдем на решающий штурм».
В воздухе чувствовался скорый приход муссона. В 1922 году он начался на две недели раньше обычного, «мягкое дыхание юго-восточного ветра», вспоминал Нортон, пронеслось над Северным седлом и привело к гибели 7 человек 7 июня, этот день британцы назвали черной средой. Если в 1924-м непогоду на горе при первой попытке восхождения можно было считать преддверием муссона, то, получается, теперь он уже пришел, и 17 мая альпинисты начали вторую попытку восхождения, «одержимые страхом, что уже опоздали и что буря со всей силой обрушится до того, как мы закрепимся на Северном седле», писал Нортон. Оставалось лишь придерживаться плана, но все прекрасно понимали, что штурм из лагерей VI и VII начнется в конце мая, на две недели позже запланированного.
Джеффри Брюс творил чудеса, его авторитет у носильщиков оставался непререкаемым и, по словам Сомервелла, это было наиболее важно в условиях кризиса. «Одни люди чувствуют, как правильно поступить в той или иной ситуации, – писал он позже, – кто-то обладает способностью мотивировать других делать необходимую работу. Джеффри – один из немногих, кого я знаю, кто сочетает в себе эти два качества. Он точно знает, как добиться от носильщиков наилучшей работы, и делает это с позиции силы, но в сочетании с добротой и хорошим отношением». Мэллори точно так же уважал Нортона. «Я рад, что предприму первую попытку, – отмечал он в одном из последних писем домой. – На этот раз нас так просто не остановить, все организовано как следует». Нортон, добавлял он, заслуживает всяческих похвал. Если они и поднимутся на гору, то только с поддержкой военных – Брюса и Нортона.
17 мая, в субботу, погода была великолепная. После легкого завтрака Нортон, Оделл, Сомервелл, Шеббер и Мэллори с 11 носильщиками отправились в лагерь I, намереваясь добраться до второго лагеря к вечеру воскресенья. Ирвин, у которого началась дизентерия, принял лошадиную дозу сильнодействующего лекарства и смог присоединиться к Хазарду и Ноэлю на следующее утро. В базовом лагере остался только Хингстон, который присматривал за больными, включая Битэма, мучившегося из-за приступа радикулита. К вечеру понедельника Ноэль и Брюс пришли в лагерь I, намереваясь позднее подняться сразу до третьего лагеря; Ирвин и Хазард находились во втором лагере, также готовые идти в третий. Шеббер вернулся в лагерь II из лагеря III, удостоверившись, что четверо самых сильных и опытных альпинистов экспедиции – Нортон, Сомервелл, Мэллори и Оделл устроились нормально. После череды неудач всего за двое суток Нортон снова привел экспедицию к подножию Северного седла.
Утром 20 мая, когда Ирвин и Хазард пришли в третий лагерь, группа Мэллори – Нортона отправилась на поиски маршрута на седловину. Когда альпинисты шли вверх, пытаясь отдышаться на высоте 6400 метров, небо расчистилось и удалось впервые рассмотреть верхнюю часть Северного седла. Как и стоило предположить, рельеф сильно изменился. В 1922 году в районе четвертого лагеря через седло проходила трещина шириной всего пару метров. За два года все, что находилось ниже трещины, обрушилось. Оставшееся выше теперь представляло собой грозное препятствие из темно-голубого льда.