Страница 212 из 260
11 мая британцы собрались, как вспоминал Ирвин, на «очень забавный ужин с парой бутылок шампанского»: «Очень запыленная и задрипанная компания. Хингстон, чисто выбритый и ухоженный, сидел напротив Шеббера, выглядевшего как заправский злодей с балаклавой наизнанку на затылке. Хазард – в летном шлеме и с щетинистым подбородком. Битэм большую часть времени молчал, голова его кругла и черна, этакая смесь Иуды Искариота с запеченным яблоком. Мэллори сидел на очень низком стульчике, его голова едва виднелась над столом, если не считать фетровой с огромной безопасной булавкой шляпы, которая вся в пятнах свечного сала. Ноэль, как обычно, откинулся на спинку стула, опустив подбородок и надвинув шляпу на глаза, и ухмылялся каким-то своим мыслям. Мы были очень рады снова оказаться в старой доброй столовой и есть приличную пищу».
* * *
Отдых растянулся на 6 дней. Ирвин с головой ушел в починку всего, чего только можно было, Мэллори бездействовал, но выглядел очень озабоченным. «Он был не в своей тарелке, – писал Ноэль, деливший с Мэллори палатку в базовом лагере, – все время о чем-то думал, что-то планировал. Очевидно, что он переживал неудачу на горе острее всех нас». Несмотря на то что безделье явно угнетало Мэллори, решение Нортона уйти на время с горы, отдохнуть и перегруппироваться оказалось удивительно прозорливым. Подъем на большую высоту, затем спуск и отдых на длительный период перед новой попыткой – этим Нортон, сам того не зная, предвосхитил то, что со временем станет стандартными этапами акклиматизации альпинистов на экстремальных высотах. Эта неожиданная удача сыграла свою роль в дальнейших событиях.
В четверг, 15 мая, вся группа, за исключением Сомервелла и Битэма, отправилась из базового лагеря в монастырь Ронгбук на аудиенцию с Дзатрулом Ринпоче, которую удалось организовать Карме Полу. Никто не знал, чего ждать. Носильщики остались во внешнем дворе, участники экспедиции отведали угощение – мясной фарш и лапшу, редис и острый перец, а затем прошли в маленький внутренний дворик, уставленный низенькими искусно раскрашенными скамейками. С одной стороны двора было нечто вроде веранды с навесом, под которым на красном троне восседал верховный лама в окружении монахов и послушников. «Это был величественный человек, – вспоминал Хингстон, – с поразительным лицом, в котором светились ум и юмор. Ринпоче совершенно не походил на обычного ламу. Его считают человеком исключительной святости, отчасти равным даже Далай-ламе. Говорят, он провел 12 лет отшельником. Он носил обычное монашеское одеяние из темно-красной материи, но в дополнение к ней на голове его была желтая шапка, изящно украшенная золотом. Вокруг стояли помощники, другие ламы и монахи, державшие в руках различные священные принадлежности».
Один за другим сагибы молча подходили к Ринпоче. Хингстон вспоминал: «Он касался головы каждого серебряной молитвенной мельницей. Внутри колеса находились какие-то священные предметы, вероятно, сборник буддийских молитв. Затем также по очереди получили благословение носильщики, которых позвали сюда. Каждый трижды преклонял голову перед ламой, а затем выходил вперед, чтобы Дзатрул коснулся его колесом. Все носильщики сделали подношение, а также подарили ламе каждый по белому шарфу. Брюс сделал подношение за всех сагибов, а Нортон преподнес Ринпоче от себя богато украшенную ткань в рулоне и часы».
Нортон попросил ламу сказать несколько слов поддержки для носильщиков. Ринпоче велел кули слушаться сагибов и усердно работать и заверил их, что будет молиться за их благополучие на горе. «Это, – писал Хингстон, – по нашему мнению, являлось главной целью церемонии, поскольку носильщики, очевидно, были сильно удручены тяжелыми испытаниями. Затем лама начал молиться. Этот процесс произвел впечатление на нас. Закончилось все многократным повторением мантры “Ом мани падме хум”, которую мы повторяли хором, словно в церкви. Церемония возымела эффект на носильщиков, и мы ушли, впечатленные происшедшим и довольные тем, что сделали большое дело».
Однако церемония тронула не всех. Мэллори вообще не упомянул о ней в письмах, которые написал на следующий день жене и матери. Оделл кратко записал в дневнике: «Обычная тибетская закуска с палочками для еды на китайский манер, затем интересное торжественное благословение великого и в то же время добродушного и искреннего ламы, который коснулся наших голов серебряным молитвенным колесом и дал очень разумные наставление носильщикам». Джон Ноэль, снимавший церемонию с крыши внутреннего двора, однако, утверждал, что лама произнес несколько жутковатое и грозное предупреждение: «То, что вы вернулись с горы, радует демонов. Они заставили вас уйти и сделают это снова».
Ирвина ритуал заинтриговал и одновременно озадачил, кроме того, у него возникли серьезные сомнения относительно тибетской кухни. «Получив благословение – лама коснулся наших голов серебристой металлической перечницей (по крайней мере, так это выглядело), – мы сели, после этого во двор набилась целая толпа кули. Они трижды кланялись, касаясь головой земли, делали свои подношения и получали благословение. Лама обратился к носильщикам с небольшой и хорошей речью, а затем произнес молитву или молитвы, которые звучали одинаково и закончились на удивительно глубокой ноте. В лагерь мы вернулись около трех. На обратном пути тибетская еда у меня несколько раз просилась назад». Нортона и Брюса волновало только, чтобы встреча с Ринопче укрепила дух носильщиков. И это, несомненно, удалось. «Его молитвы и благословения словно вдохнули в них новые силы, – вспоминал Брюс, – на пути в базовый лагерь они стали почти такими же веселыми, как и прежде».
Однако неуверенность никуда не делась. Никакие молитвы и ритуалы не могли изменить реальность. Всего семь ужасных дней в третьем лагере, как позже отметил Сомервелл, «обескровили нас, мы стали слабыми, едва ли не инвалидами, вместо того чтобы оставаться крепкими и сильными, какими были в 1922 году».