Страница 203 из 260
[Такая ситуация сложилась вследствие противостояния части тибетской элиты попыткам Далай-ламы XIII модернизировать страну и армию. Далай-лама XIII стал перенаправлять налоги от монастырей на нужды армии, что вызвало серьезное беспокойство высшего духовенства Тибета. Издавна в Тибете существовали два центра политической власти – Далай-лама и Панчен-лама. Вотчиной Панчена был монастырь Ташилунпо, собиравший налоги с окрестных районов. Неприкосновенность этих налоговых поступлений письменно гарантировали предыдущие Далай-ламы. В 1923 году Управление по налогам ввело дополнительный ежегодный налог на Ташилунпо в размере 30 тысяч мер зерна и 10 тысяч серебряных монет. После этого чиновники Ташилунпо стали скрывать поступающее к ним серебро, что привело к его дефициту. Панчен-лама обратился к британцам с просьбой о вмешательстве, но получил отказ. Тогда он, не желая подчиняться Лхасе и, возможно, опасаясь за свою безопасность, бежал в Монголию в декабре 1923 года, а затем в Китай.]
.
Наиболее интересны впечатления тех, кто попал в Гималаи впервые. Хингстона очаровали буддийские молитвенные флаги, «узкие и высокие, закрепленные на больших шестах», исписанные «мистическими словами» и постоянно находящиеся в движении. «При малейшем трепете, – писал он после первого дневного перехода, – тысячи молитв уносилась горным ветром». Шесть дней спустя, когда Хингстон с трудом поднимался на перевал Джелеп-Ла, тон его записей несколько изменился: «Перевал украшен флагами. Носильщики повесили новые флажки, добавили новые камни к уже сложенному туру, и все произносили свою монотонную молитву “Ом мани падме хум”. Но сколь ничтожной кажется эта религиозная церемония в мире снежных гор. Вокруг возвышается монумент вселенской мощи, а они поклоняются гирляндам с флажками».
Сэнди Ирвин, когда не любовался бабочками, не фотографировал, не пробовал новые блюда и не выспрашивал всех о диковинных привычках местных жителей, с головой уходил в работу, фактически в одном лице являясь передвижной ремонтной мастерской – чинил штатив Оделла, возился со своими наручными часами и так далее. В Калимпонге он первым делом проверил кислородное оборудование и перепаковал переносные рамы и баллоны для предстоящего долгого путешествия. Ирвин с ужасом обнаружил, что производитель полностью проигнорировал его инструкции. В письме, написанном другу из Педонга 28 марта, Ирвин жаловался: «Им не понравились мои усовершенствования, но то, что они прислали, безнадежно и ломается едва ли не при каждом прикосновении, протекает, до смешного неуклюжее и тяжелое». Тщательный осмотр показал, что из 90 баллонов 15 уже были пусты, а 24 начали протекать еще до доставки в Калькутту. «О боги! – восклицал Ирвин. – Один баллон я сломал сегодня, просто вынимая его из упаковочного ящика». В итоге он доложил генералу, что все кислородные комплекты, за исключением одного, в той или иной степени были повреждены при транспортировке.
Имея под рукой ограниченное количество инструментов, Ирвин принялся спасать что можно. Надо было придумать новую конструкцию, которая стала бы и легче, и функциональнее, чем сомнительного качества изделия Siebe Gorman. И за месяц Ирвин добился большего, чем инженеры компании за два года. Это можно назвать потрясающим достижением. А то, что такая необходимость вообще возникла, – результат отсутствия Джорджа Финча в экспедиции 1924 года.
Инженеры Siebe Gorman проигнорировали предложение Ирвина в первую очередь потому, что двадцатиоднолетнему парню не хватало авторитета. Комитет Эвереста после разрыва с Финчем не сильно зацикливался на проблеме кислорода. Ни один новый участник экспедиции 1924 года не имел опыта работы с кислородным оборудованием. Прошло полгода, прежде чем Комитет назначил ответственным за кислород Ноэля Оделла, который не заинтересовался этой задачей, так как сам являлся противником идеи использования баллонов. Если бы не случайность с Сэнди Ирвином, которого выбрали буквально в последнюю минуту и который обладал талантом к технике, экспедиция, скорее всего, осталась бы без экспериментального новшества, которое сыграло решающую роль в 1922 году. С учетом полученного опыта и данных такое пренебрежение со стороны Комитета можно назвать преступным. Дуглас Фрешфилд сравнил упорное сопротивление кислородной идее с отказом Роберта Скотта использовать собак в полярных исследованиях: «Если вершина Эвереста будет взята, какая разница, никто не будет задаваться вопросом, с кислородом это сделано или без. Можно приписывать себе в заслугу восхождение на Маттерхорн без веревки или ледоруба, в парадных туфлях или в короткой рубашке. Более трагическая параллель – прискорбное предубеждение против использования ездовых собак в Антарктике».
* * *
Когда экспедиция 2 апреля достигла Ятунга, возникла серьезная проблема. Пообещав Комитету Эвереста пройти медицинское обследование перед отъездом из Дарджилинга, генерал Брюс на десятый день пути наконец-то нашел время. В своем втором отчете в Лондон, надиктованном Джону Ноэлю, который занял место Морриса в качестве секретаря экспедиции, генерал был настроен оптимистично. «В соответствии с полученными указаниями я отдал себя на милость Хингстона, который обследовал каждый квадратный сантиметр моего тела. Хингстон пришел к выводу, что Ларкинс был слишком жесток в своем вердикте и что мне можно продолжать. Все в порядке».
Однако генерал представил все в розовом свете. Хингстон, шедший со второй группой, на самом деле был обеспокоен состоянием Брюса. «К сожалению, – отмечал он, – я обнаружил, что генерал не в лучшей форме. Он простудился при подъеме на перевал, ему придется сбавить обороты в походе по Тибету». В тот же день Ирвин записал в своем дневнике, что Брюс «выглядел не очень». Сомервелл отметил, что генерал явно «чувствует себя не в своей тарелке, у него жар, и он не выглядит здоровым». Мэллори в письме к Рут выразил обеспокоенность тем, что Хингстон назвал пульс Брюса «нехорошим».