Страница 186 из 260
Джон Моррис вернулся с Эвереста и более не мог терпеть скуку военной жизни. В конце концов ему удалось получить долгожданный отпуск и впервые за много лет попасть в Лондон. «Я никого особо сильно не хотел видеть, – писал он. – Мое поколение больше всех пострадало из-за войны, а те немногие друзья, которыми я обзавелся в ходе конфликта, погибли. Бывали моменты, когда я жалел, что остался в живых, казалось, что между воевавшими и теми, кто остался дома, непреодолимая пропасть. Я завидовал тем, кто пошел по легкому пути забвения, но мне не нравился вкус и тем более эффект алкоголя, и ни одна любовная связь не помогла мне избавиться от депрессии». Через 8 месяцев, однако, он решил изменить что-то в жизни и снова обратил взор на Азию. В конце концов Моррис переехал в Японию, выучил японский язык и преподавал литературу в Токио, пока в 1941 году, после событий в Перл-Харборе, ему не пришлось бежать.
Тедди Нортон, привезший из Тибета коллекцию из более чем 400 ботанических образцов и 120 бабочек и мотыльков, не мог дождаться, когда вернется к службе в армии. Хинкс пригласил его выступать с лекциями от Комитета Эвереста, но Нортона эта идея лишь позабавила. В сентябре он вернулся в свой полк, сразу же был направлен в Турцию и провел зиму в Константинополе и Чанаке как раз в момент Чанакского кризиса
[125]
[Чанакский кризис 1922 года – конфликт между Великобританией и Турцией, вызванный попытками турецкой армии вернуть оккупированные союзниками территории Турции. Отбив у греческой армии Измир, турецкие войска вошли в нейтральную зону черноморских проливов. Лондон предъявил ультиматум с угрозой войны от имени Британии и ее доминионов в связи с нарушением Турцией статей Севрского договора. Вследствие антивоенных настроений у союзников Англии и у большинства английских министров войны удалось избежать, но кризис имел далеко идущие последствия. Так как все внешнеполитические решения в конфликте парламент принимал без консультаций с доминионами, Канада впервые открыто отказалась поддержать Англию, заявив таким образом о дипломатической независимости от Лондона. По сути, с этого момента запустился процесс разрушения имперских связей между доминионами и метрополией.]
.
Морсхед перенес несколько операций – ему частично ампутировали несколько пальцев – и в конце концов смог продолжить работу в Дехрадуне. Финч добрался до Англии и стал героем. Даже Хинксу пришлось признать его рекордное достижение, что он и сделал с большой неохотой в письме от 22 июня. Вейкфилд даже не потрудился остановиться в Лондоне, а сразу же вернулся к жене и медицинской практике в Кендале, в Озерном крае. Том Лонгстафф, сильно подорвавший здоровье в экспедиции, более ничего не хотел слышать об Эвересте. «Ради всего святого, – писал он, – взойдите на эту окаянную гору и вернитесь к настоящему альпинизму».
Сомервелл остался в Индии и с 60 фунтами в кармане несколько месяцев путешествовал по стране. Как отмечалось выше, впоследствии он стал сотрудником миссионерской больницы в Траванкоре на юге Индостана, отказавшись от престижной должности, которую ему предложили в больнице Университетского колледжа в Лондоне. Пока же Сомервелл был просто пилигримом, отправившимся в путешествие души.
Еще в Индии он начал работу над партитурой для первого фильма Ноэля об Эвересте. Поначалу фильм не собирал кассу, но постепенно сарафанное радио исправило ситуацию, и к концу десятинедельного проката в зале Лондонской филармонии билеты на все сеансы были распроданы.
Мэллори уволился с должности преподавателя в Чартерхаусе и оказался без работы. Надо было как-то содержать семью, а единственный доход приносили лекции, которые он выбивал у Хинкса и Комитета Эвереста. По сути, его судьба теперь была прочно связана с Эверестом. Ноэль закончил свой фильм мелодраматической фразой, которую смаковала британская пресса: «На этот раз мы потерпели поражение, но альпинисты не смирятся с таким положением дел. Вскоре они отправятся в еще одну экспедицию, чтобы завершить начатое. Они снова вступят в страшную битву с природой и, несмотря на опасности, бури и холод, победят и взойдут на вершину Эвереста – самую высокую гору мира».
Мэллори не был так уверен в успехе, но уже с наступлением осени ни у кого не оставалось сомнений, что если будет предпринята еще одна попытка, то возглавит ее именно он. Мэллори и гора стали неразрывно связаны, причем не только в сознании британской общественности, сам он считал так же.