Страница 168 из 260
В то утро боевой дух участников экспедиции вырос – на подходе к Шилингу они обогнули скалистый выступ и внезапно увидели Эверест, находившийся в 90 километрах к юго-западу. Вершина отражалась в спокойной воде Яру-Чу и казалась намного ближе, чем была на самом деле. «Это было великолепное зрелище, – вспоминал Финч, – придавшее всем бодрости». Через два дня отряд добрался до Шегар-Дзонга, где оставался трое суток, пока генерал Брюс встречался с дзонгпёнами, обеспечивал новый транспорт и нанимал дополнительных носильщиков, кроме того, участники занялись последними приготовлениями к восхождению и немного отдохнули. Лонгстафф купил четки для жены и несколько безделушек для детей и вместе со Страттом поднялся на самую вершину крепости, где на священной платформе, окруженной молитвенными флагами, непрерывно курились можжевельник и благовония. Ноэль без устали фотографировал необыкновенные церемониальные шествия, молящихся монахов и зрелищные ритуалы, которые англичане назвали дьявольскими танцами.
Финч сразу же принялся за проявку пленок – не только своих. Снимки Мэллори оказались ужасны: никакой композиции, и они явно делались под влиянием импульса. Работы самого Финча были на удивление хороши, а его мастерство в фотолаборатории позволило в кратчайшие сроки напечатать портреты представителей местных властей. Эти снимки тут же преподнесли тибетцам, что стало для Брюса своего рода дипломатическим прорывом. «В целом мои фотографии стали намного лучше, – писал Финч в дневнике 25 апреля. – Фотографии Ноэля, на мой взгляд, не так хороши, и их гораздо меньше». Несколько нескромно, но Финч был прав – многие лучшие снимки экспедиции 1922 года сделал именно он.
* * *
Генерал Брюс хотел добраться до Эвереста – чем быстрее, тем лучше. Вместо того чтобы идти на запад до Тингри, как это сделали участники разведывательной экспедиции 1921 года, он намеревался двинуться на юг из Шегара, пересечь перевал Панг-Ла, после которого открывался прямой путь к реке Дзакар-Чу, вытекавшей из ледника Ронгбук. Эта местность была почти неизвестна британцам, но здесь ходили торговцы, паломники и монахи. Генерала заверили, что за четыре дня экспедиция достигнет монастыря, а оттуда сможет двигаться прямо вверх по леднику Восточный Ронгбук к Северному седлу – цели, на достижение которой в 1921 году у Мэллори и Уилера ушло более четырех месяцев. Дальнейшие планы были довольно просты: установить базовый лагерь как можно ближе к устью Восточного Ронгбука, а затем разбить два или, в случае надобности, три лагеря на пути к Северному седлу. Четвертый лагерь планировалось установить на самой седловине под прикрытием снежно-ледового гребня, который Мэллори описал в отчете. Затем экспедиция должна была установить промежуточный лагерь на Северо-восточном плече, который, по сути, станет штурмовым лагерем для подъема на вершину. По расчетам генерала, оставалось пять недель, чтобы достичь вершины до того, как на регион в полную силу обрушится муссон и закроет подступы к горе.
Экспедиция выступила из Шегара в четверг, 27 апреля, на Панг-Ла участники поднялись утром следующего дня. В рассветных лучах перед ними расстилалось одеяло из коричневых горных хребтов, за которыми открывалась потрясающая панорама ледяных пиков – Макалу, Эвереста и Чо-Ойю. За исключением Мэллори, Буллока и, возможно, Херона, они стали первыми европейцами, оказавшимися на перевале, который в наше время преодолевают все альпинисты, идущие на Эверест с тибетской стороны. Финч поразился, увидев сквозь редкие облака, что «большой северный склон восточнее Северного гребня и Чангцзе почти бесснежны. Северный гребень также едва ли не полностью представлял собой голые скалы». Вместе с Ноэлем и Лонгстаффом Финч поднялся на холм, возвышающийся на 150 метров над Панг-Ла. Глядя на гору, он отметил: «Эверест стряхнул с себя свою белую мантию».
Лонгстафф сел, чтобы перевести дух. Подождав, когда перестали дрожать руки, он навел подзорную трубу на гору и быстро убедился, что было совершенно неправильно считать какую-то часть восхождения на Эверест легкой, как полагали многие. Крутизна Северной стены в верхней части была большой, Северо-восточный гребень оказался гораздо более изрезанным, чем он предполагал, с большими контрфорсами в нескольких местах, и на фоне темных скал виднелись вихри, проносившиеся с огромной скоростью, – наверху дул сильнейший ветер. Лонгстафф – опытный альпинист – понял, что трудности будут колоссальными.
Джон Ноэль не занимался альпинизмом, поэтому, устанавливая камеру на штатив, думал только об эстетике. «Несколько недель, – писал он, – мы пробирались сквозь безлюдье гор и пустоту Тибетского плато. И наконец увидели нашу цель и завороженно смотрели на отвесные скалы, покрытые льдом, которые, казалось, были частью самого неба».
Ноэль и другие участники в той или иной степени, как и многие европейские альпинисты, проецировали на горы чувство духовного, одушевляли их, наделяя спасительной силой. «Я пытаюсь писать картины, – отмечал Ноэль, – как бы интерпретируя, если возможно, душу этих гор. Для меня они действительно живые». И, наверное, неудивительно, что он отказывал в такой красоте жителям Тибета, которые, по его мнению, жили буквально и метафорически внизу, в убожестве и грязи своих деревушек и городков, «погрязнув в самых фантастических суевериях», а их религия была лишь «мрачной фантазией». Какими бы причудливыми и интересными для фотографа ни были тибетские обычаи и ритуалы, в целом они вызывали у Ноэля «лишь отвращение». Моррис считал иначе. Постоянные жалобы участников экспедиции на антисанитарию казались ему занудством. Но Моррис был совсем другого склада, чем Ноэль, он скорее представлял исключение, являлся беженцем из английской культуры, по собственной воле живущим в отдаленном районе Индии. На его чувства влиял научный подход. Благодаря всему этому со временем Моррис станет хорошим ученым и мировым авторитетом по этнографии и обычаям народа лепча.
* * *