Страница 128 из 260
Прошел ровно месяц с того дня, когда эта же перспектива заставила Мэллори и Буллока застыть в благоговейном ужасе. Уилер впервые увидел Северную стену Эвереста с расстояния 24 километров в совершенно ясный полдень. Он и представить не мог, что в ближайшие недели мало когда доведется так хорошо рассмотреть гору и вообще увидеть солнце. Его задачей было нанести на карту рельеф Эвереста, но погода окажется настолько плохой, что для установки одной станции Уилеру придется три, а иногда и четыре раза преодолевать тысячи метров по одному и тому же склону наперегонки с облаками, чтобы получить только одно фотоизображение. Но в тот день вид был потрясающим, и Уилер, наметив в уме все точки для хорошей перспективы, «спустился по отрогу к Чобуку, куда пришел около 17:30. Тот вечер мы провели, вдоволь наболтавшись и обменявшись сплетнями».
По непонятным причинам Мэллори питал стойкую неприязнь к канадцам и с самого начала относился к Уилеру с некоторым презрением. Однако теперь его мнение стало постепенно меняться. Они с Буллоком собирались в Кхарту, где климат, предположительно, был несколько лучше. А Уилер, как прекрасно понимал Мэллори, возвращался в Ронгбук, чтобы попытаться совершить невозможное, потому что погода портилась все больше с каждым днем. В письме Рут, начатом 22 июля, когда впервые стало известно о бракованных фотографиях, и законченном шесть дней спустя в Кхарте, Мэллори писал: «Уилер появился поздно вечером. Он проводил фотосъемку на западе, занимаясь примерно тем же, что и я в тот последний день, но он делал это в одиночку! Ужасная работа в такую непогоду. Однако в Тингри он немного отдохнул и выглядел бодрым и здоровым, а теперь отправляется вверх по долине, откуда мы только что вернулись. Глупо, что он не мог работать там с нами, мы бы рассказали ему много полезного».
Уилеру досталась самая тяжелая работа, и все это знали. Он был хорошим альпинистом, никогда не поступался долгом и не жаловался. Это стало теперь очевидно для всех, включая Мэллори. Морсхед, в частности, с огромным уважением относился к своему коллеге из Индийской геодезической службы. «Тому, кто не сталкивался с этими условиями, – писал он Хинксу, – трудно представить степень душевного и физического дискомфорта от длительного пребывания в палатке во время муссона на 5800 метрах и выше в ожидании хорошей погоды, которая может никогда не наступить. Такова судьба Уилера с тех пор, как он отбыл из Тингри три месяца назад».
* * *
Утром 26 июля, оставив Уилера и его носильщиков в Чобуке, Говард-Бери, Мэллори и Буллок отправились в Кхарту. Стартовали поздно – только в девять утра. Ночью у Говарда-Бери, Чхетена Вангди и нескольких носильщиков сильно заболели глаза – первый признак снежной слепоты. Предыдущий день был пасмурным, но сила солнечного света в Гималаях такова, что даже при малейшем снегопаде, как понял Говард-Бери, необходимо надевать очки. Он больше не повторял этой ошибки, но другие участники были более беспечны, что приводило к серьезным последствиям.
Утром заболевшим стало легче, пони отдохнули как следует, и удалось быстро наверстать время, пустив пони вскачь по долине. Преодолев невысокий перевал и достигнув деревни Халунг, группа остановилась перекусить. С отрога по пути открылся захватывающий вид на Эверест. Гора выглядела, как писал Говард-Бери, «все такой же недоступной». И Мэллори в тот момент не хотел иметь с ней ничего общего. Он по-прежнему радовался окружающему: «Видеть снова, как все растет, наслаждаться дождем и солнцем – это настоящее счастье».
Можно подумать, что он спустился с луны, и в каком-то смысле это действительно так. «Часть времени я просто испытывал восторг, – писал Мэллори, вспоминая короткий переход от Чобука через Дойя-Ля в Кхарту. – Мы подошли к красивому и нетрудному перевалу высотой около 5180 метров между двумя грядами заснеженных гор. Здесь большое разнообразие диких цветов, они укрываются под большими плоскими камнями. Красивее всего голубой мак, маленькая розовая камнеломка и прекрасная горечавка… И вот мы в долине Арун, здесь река широка, а ниже она уходит в узкое и страшное ущелье к Непалу и Индии, в низины, где господствует муссон».
Вечером после ужина Мэллори отправился на прогулку и вернулся с букетом полевых цветов – болотных белозоров, белых и желтых анемонов, живокости и лапчаток. «Моя милая Рут, – писал он, – ты даже не представляешь, как все это прекрасно после сурового мира ледников! Очень хорошее место, Бери сделал удачный выбор». Буллок восторгался не столь сильно, но и он радовался, что наконец-то оказался среди зелени, хотя его взор по-прежнему был устремлен к вершинам. «Макалу видно сквозь облака на юге, – записал он в дневнике. – Местность довольно каменистая, ехать долго. На ужин у нас ревень, а на топливо – можжевельник!»
Они проснулась в Кхарте поздним утром в пятницу, 29 июля, обрадованные перспективой того, что целый день можно ничего не делать. Буллок писал письмо своей жене Элис, а Мэллори отправился на прогулку, чтобы осмотреть местность. Через долину на юге муссонные облака пытались надвинуться на ущелье, но рассеивались в солнечных лучах, давая радугу. Темная полоса елей и берез обозначала границу, где заканчивался туман и открывался вид на долину с ее лугами. Далеко на востоке шел дождь. На севере, за горным хребтом, небо потемнело от тяжелых туч. Кхарта же, напротив, оказалась в дождевой тени, здесь было ясное небо и «восхитительный климат». Когда Мэллори вернулся в лагерь, стало даже жарко. В тот день Говард-Бери измерил температуру воздуха в палатке, она составила 23 градуса – приятная перемена после Тингри, не говоря уже о Ронгбуке.