Страница 19 из 32
— Нет там рун! Я бы их почувствовала! На площади, где они есть, нити магии как из камня, я не могу до них дотянуться. А тут — я могла. Но они… не вплетались.
— Вы правы — даже у меня их нет. Откуда бы он взял кровь дракона? Да еще и черного… — Зендар задумался. — Что вы почувствовали?
— Словно… — Вивьен замерла. — Постойте. — Она уставилась на него. — В доме д’Эстель рун не было. И я очаровала Киттенса. А вас — нет.
Зендар рассмеялся.
— Не принимайте близко к сердцу. — Он все еще улыбался. — Вы очаровательны. Просто, может, не в моем вкусе?
— Не смешно! — Вивьен швырнула в него подушкой. Он перехватил ее на лету, продолжая смеяться.
— Не удержался, простите. И как же вы собирались меня очаровать?
Она смотрела на него и размышляла. Его должно было что-то защищать. Так не бывает. Эльфов боялись не просто так. Кто развивал дар, мог управлять людьми — через эмоции. Влюблять, внушать доверие, притуплять бдительность.
Вплетать магию в спокойное, расслабленное сознание было легко. А вот если человек охвачен страхом или яростью — уже сложнее. Впрочем, и это у Вивьен получалось довольно неплохо. Но Зендар на балу был совершенно спокоен, да и Эсбольда обуяла разве что похоть.
— Сначала вы, — потребовала она. — Дело в вашем кольце, да? У Эсбольда было похожее!
Зендар небрежно взглянул на перстень, снял его и протянул ей. Изумруд был темным, как его глаза. Ковка выглядела древней — он видел свет не одно столетие.
— Семейная реликвия. Их выковали для герцогов-хранителей земель. Никакой магии, уверяю вас.
Вивьен вгляделась в завитки внутри.
— Что здесь?
— «Через огонь — к свету». Наш девиз — на языке пустынь.
Она вернула перстень обратно — Зендар надел.
— Тогда что? Что вас защитило?
Зендар посмотрел на нее так, словно она только что спросила, с какого конца держать вилку.
— Я правда не знаю, что вам сказать. Когда я поймал вас, я почувствовал… смущение, неловкость. Но я просто… решил чувствовать иначе. Кто я такой, чтобы таять перед женщиной?
Вивьен моргнула. Звучало правдоподобно. Она очаровывала пьяниц в Нижнем городе, выменивала побрякушки у купцов в Среднем, водила за нос знатных дурачков. Наверное, они просто не умели защищаться. Но кто он такой, чтобы просто решить иначе?
— Вы думаете, Эсбольд… тоже просто решил не поддаться?
— Может быть, — пожал плечами Зендар. — Он опасен — вполне возможно.
— Опасен… — Вивьен задумалась. — Вы знали, насколько он опасен, когда отправляли меня? Знали, что он делает с женщинами? Что он… монстр?
Зендар посмотрел ей в глаза — она ждала, что он начнет оправдываться, извиняться, объяснять.
— Знал, — сказал он просто.
Знал. Ну, конечно! Он даже что-то говорил про это — она сама не послушала. Знал — и все равно отправил. За деньги. Ну и что? Мог бы не отделываться парой фраз. Рассказал бы толком — глядишь, она бы призадумалась. Она чувствовала злость на себя, но выплеснула ее на Зендара.
— Не могу поверить! Просто не могу поверить! — Крик больше походил на взволнованный писк. — И вы молчали?!
Она выхватила бокал, который он только поднес к губам.
— Сидите тут, вино потягиваете! Если бы вы мне сказали… А так… А он…
Она дернула герцога с дивана и принялась толкать к двери, осыпая такими словами, что вино в бокалах становилось краснее.
— Миледи… Вивьен… — пытался высвободиться Зендар. — Откуда мне было знать, что он предпримет?
— Я просила вас! Просила мне все рассказать!
— Я даже предупредил вас! Сказал, что вы…
— Убирайтесь! Видеть вас больше не желаю.
Она вытолкнула его во двор. А спустя пару минут из окна вылетел его плащ, все еще разящий вином.
***
Дряблая плоть Эсбольда откликнулась на низменный порыв. Губы, влажные от вина, расползлись в ухмылке, расцветающей словно роза на бесцветном лице, обнажая ряд кривых зубов с черными, гниющими дырами. Потная ладонь разорвала чулок, оголяя бледную кожу. Его тело вдавило ее в кровать, и в нее вошло что-то склизкое, чужеродное — как дохлая рыба.
Она зажмурилась, а когда открыла глаза — увидела не его.
Огонь плясал на досках, лизал стены, трещал, выл, пожирая все вокруг. Искры. Крик. Запах гари. Пламя перекинулось на портьеры. Она извивалась, пытаясь вырваться, но руки Эсбольда, как капкан, удерживали ее.
С беззвучным криком Вивьен проснулась. Стук в ребрах не давал дышать. В ноздрях — призрак того самого запаха. Она скрестила руки вокруг тощих коленок и приговаривала, растирая рисунок феникса на руке:
— Я сегодня не сгорю… Я сегодня не сгорю.
Весь день Вивьен словно барахталась в киселе безысходности. Она пыталась играть на лютне, но ноты кочевряжились. Бралась за книгу, но вместо букв видела лишь картинки: рубиновый перстень, дрейлит-убийца, слюнявые губы, как пиявки, тянущиеся к шее, гноящиеся зубы… Нет, только не зубы. Она захлопнула книгу.
Отошла к армуару, поковыряла разбитое зеркало. Увидела свои уши. Их вчера увидел герцог. Герцог! До этого он мог сдать ее страже за воровство. Теперь же — знал, что она полукровка. Знал про магию. Вдруг он уже пошел к «Теням»?
Уже сгущались сумерки. Нет, хватит сидеть взаперти. Вивьен осмотрелась. Чем ее апартаменты лучше тюремной камеры? Тут тоже приносят еду. И, возможно, скоро казнят.
Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Уж если и встречать виселицу — то нарядной и в красивом месте. Она аккуратно открыла армуар — чтобы не порезаться о разбитое зеркало. Вытащила кружевное платье. Сборки, как вчера. Как на том платье, в котором Эсбольд… Кружева вернулись в шкаф. Она достала простое льняное платье, прикрыла синяки жемчужным шарфом, спрятала уши повязкой. У всех ли женщин столько секретов?
«У всех»,— решила Вивьен.
Просто кто-то прячет их под пудрой.
Город наполняли ароматы роз, оплетавших фасады, и свежей выпечки из соседней пекарни — такие густые, что у Вивьен начинала болеть голова, если вдыхать слишком долго.
Впервые за день желудок напомнил о себе — громко, настойчиво, даже обиженно. В Верхнем городе, среди мрамора и шелка, она открыла, что обожает мясо — рулетики из куропатки оказались несравненно вкуснее жареных крыс.
«Сейчас бы отведать их в «Сияющей ложке»,— мелькнула мысль.
Но она отогнала ее: Эсбольд был завсегдатаем таверны. На секунду запах роз сменился старческой гнилью, начисто отбивая аппетит. И все же есть хотелось нестерпимо.